Розин В. »

| Кентавр № 34 (август 2004)

версия для печати

Отдел Философии науки и техники ИФ РАН подготовил к печати и выпустил прекрасную книгу «Когнитивно-коммуникативные стратегии современного научного познания». М.: Прогресс-Традиция, 2004.

Ее авторы, известные российские философы, представили почти весь спектр подходов и тем синергетики, так что в некотором смысле перед нами рефлексивное зеркало этой новой динамично развивающейся дисциплины. Действительно, здесь читатель найдет и основные концептуальные трактовки синергетики, и образцы синергетических исследований, и исследования с оглядкой на синергетический дискурс, и полемику с синергетическим подходом как внешнюю, так и внутреннюю (поэтому вполне можно говорить о синергетическом контрапункте), и Круглый стол «Нелинейный мир постнеклассической науки» самих участников книги.

Естественно начать анализ представленных работ именно с первого, то есть основных концептуальных трактовок синергетики, тем более, что ответственный редактор книги Л.Киященко и редактор-составитель П.Тищенко во вступлении предусмотрели в синергетике для рецензента подобающее место («Для своего осмысливающего схватывания, – пишут они, – синергетика коммуникативной среды становления нуждается в фигуре философа-методолога, призванного отследить возникновение новых форм научного знания» (Ibid., С. 11; далее ссылки на эту же книгу).

Первая и, очевидно, наиболее распространенная трактовка синергетики состоит в том, что эта новая дисциплина представляет собой расширение (обобщение) и перенос методов естествознания на социальные и гуманитарные науки; как сказал Г.Хакен в беседе с Е.Князевой «Хотя синергетика возникла в рамках естественных наук, мне всегда представлялось, что ее важнейшие возможные приложения будут касаться специфически человеческих и социальных процессов» (цит. по М.С. Каган. О синергетическом подходе к построению современной онтологии. Стр. 335). И действительно, большое число статей в книге выполнены в рамках этой концептуализации, претендующей на «новый детерминизм» (новый «стиль мышления», «некоторого рода синтез позитивных элементов детерминистической и вероятностной картин мира»; Е.Князева и С.Курдюмов, стр. 338).

К этой позиции, на мой взгляд, примыкает, но с оговорками, точка зрения В.С.Степина. Он определяет синергетику как науку о саморазвивающихся сложных системах (стр. 62) – и только, подчеркивая тем самым, что претензии многих идеологов синергетики на более значительную роль, скажем, выступить в качестве новой философии и современного научного мировоззрения, или некого всеобщего языка научной коммуникации или преждевременны, или вообще неверны. Вместе с тем, замечает В.Степин, «синергетика имеет и границы применимости, Там, где речь идет о малых (простых) системах, где для решения тех или иных познавательных задач можно абстрагироваться от развития и фазовых переходов, там применение синергетической терминологии избыточно» (стр. 63). Утверждая, что саморазвивающиеся системы на определенных этапах и уровнях развития могут включать в себя не только объекты, но и их историю, а также субъекты и даже социокультурные условия обусловливающие последние, В.Степин проводит взгляд, по которому не имеет смысла противопоставлять естественные, гуманитарные и социальные науки (не вообще, а в данном случае при определении статуса синергетики): либо мы имеет дело с наукой, либо с не-наукой. Наконец, характеризуя в своей статье категории и онтологию синергетики, он делает возможным ее самостоятельное существование как новой научной и отчасти философской дисциплины.

Позицию В.Степина на снятие проблемы демаркации между естественными и гуманитарно-социальными науками в определенной мере разделяют и составители книги. «Резко обогатив свой концептуальный аппарат, – пишут Л.Киященко и П.Тищенко, – синергетика делает изоморфными, легитимно сопоставимыми, традиционно разведенные области естественнонаучного и социо-гуманитарного знания... оставаясь всецело естественнонаучной дисциплиной, синергетика смогла включить в свой понятийный потенциал те характеристики, которые в классическую эпоху выражали специфику гуманитаристики. Теперь, чтобы обеспечить собственную специфику, социо-гуманитарному знанию предстоит ответить на вызов синергетики» (стр. 503).

Сразу имеет смысл обратить внимание, что данной концептуализации в логике контрапункта противостоит точка зрения, проводимая в статье Лео Няпинена «Программа Ильи Пригожина перестройки традиционной физики и вытекающие из нее заключения для понимания социальных проблем», который показывает, что естественнонаучный подход (даже обобщенный на основе идей системного подхода и теории самоорганизации) мало что может дать в области социальных наук. «Социальным наукам, – пишет Лео Няпинен, – не следует ориентировать себя по образу и подобию точных наук (видящих свою цель в предсказании и объяснении феноменов), социальные науки должны отказаться от амбиции давать точные... предсказания... Определения и методы, развитые в рамках программы Пригожина, в той степени, в которой они остаются точной наукой, также не могут добавить ничего нового к социальным и культурным исследованиям... Своей новой формулировкой законов природы Илья Пригожин в действительности установил пределы того, что может быть предсказано и контролируемо. Понимание самоорганизации во всей ее сложности и разнообразии возможно только за этими пределами» (стр. 43, 45, 46).

Размышления Лео Няпинина интересно сравнить с позицией М.Кагана. Простое распространение на гуманитарные и социальные явления, пишет он, «законов, управляющих природными процессами, оказывается разочаровывающе-непродуктивным, неинформативным; это приводит традиционно-мыслящих гуманитариев к решительному отказу от обращения к помощи природознания». Претензии синергетики, считает М.Каган, могут быть подтверждены «только изучением процессов самоорганизации и закономерностей развития антропо-социо-культурных систем, качественно отличных от бытия природы» (стр. 338).

Вторая концептуализация синергетики такова: это междисциплинарный подход с неопределенным статусом. К данной концептуализации относятся как исследования явлений первой природы (например, статья А.Ю. Севальникова «Дискурс синергийной динамической реальности»), так и изучение гуманитарных и социальных феноменов (статьи Е.Н. Князева и С.П. Курдюмова «Загадка человека: человеческая особенность коэволюционных процессов» и О.Н. Астафьевой «Синергетический дискурс современных информационно-коммунитивных процессов»). Здесь синергетические представления поворачиваются исследователями так, как им нужно, то есть изучаемым феноменам приписываются характеристики, работающие на задачи, которые исследователи решают; при этом синергетические понятия служат для конфигурирования (связывания) понятий, заимствованных из разных дисциплин, а также используются в функции познавательных эвристик.

Третья концептуализация может быть поставлена в оппозицию к первой точке зрения, хотя ее манифестаторы Л.Киященко, П.Тищенко, Я.И. Свирский не артикулируют свою позицию в логике контрапункта. Более того, они, как я отмечал выше, думают, что их интерпретация синергетики снимает противопоставление естественных, гуманитарных и социальных наук. Суть этой третьей концепции синергетики в том, что последняя задает такую точку зрения на реальность, когда она рассматривается как включающая в себя и естественные феномены, и историю, и субъектов, и культуру, и социальный опыт, причем не просто в логике систем и организаций, а в логике специфически философской, гуманитарной и социальной мысли. «Синергетическая парадигма, – пишут Л. Киященко и П.Тищенко, – относится к тем научным теоретическим системам, в которых, по мнению Ю. Хабермаса, отчетливо выражен философский элемент внутри самих наук. «Все они в особой исследовательской ситуации вводили в качестве взрывного заряда некую подлинно философскую мысль..., подлежащую философскому развитию, и в тоже время вопрос, доступный эмпирической разработке, но имеющий универсальный смысл». Синергетика как форма теоретического знания в качестве такого взрывного элемента вводит то, что трудно поддается отслеживанию понятийными средствами научного знания классического типа, – представление о сингулярности, необратимости времени, включенности наблюдателя в опыт, о ненаблюдаемом сложном и эффектах становления» (стр. 503). Но почему это не первая или вторая точка зрения (концепции синергетики)? Поясню.

Дело не в том, какую картину рисует исследователь, – включающую историю и субъекта или не включающие таковые, – а в том, как он при этом мыслит: в одном случае он мыслит как физик, в другом как гуманитарий, в третьем как представитель системного и организационного подходов. Поскольку авторы книги в основном философы, они, реализуя философский дискурс, кто больше, кто меньше, обсуждали и задавали не только синергетические онтологические представления, но и конституировали особенности синергетического мышления (дискурса). При этом в их позициях обозначились две разные ориентации: естественнонаучная и гуманитарная, хотя все говорили о нелинейных процессах, системах, самоорганизации и прочих уже привычных для синергетиков реалиях. Понятно, что здесь я должен объяснить, как понимаю, что такое естественнонаучный и гуманитарный подходы.

Опять же, это не то, о чем пишет ученый – о природе или культуре, о системах или коммуникации, а то, как он при этом мыслит и на что ориентирует свои знания в плане их дальнейшего использования. Представитель естествознания, говоря о первой природе или человеке (культуре, обществе и т. п.), ориентируется в плане использования своих знаний на практики инженерного типа (например, на психотехнику, как Л.С.Выготский), где основные задачи – прогнозирование, расчет и управление явлениями. Кроме того, он описывает эти явления (именно для того, чтобы решить указанные задачи) как механизмы, добиваясь в эксперименте соответствия между изучаемым феноменом и математической конструкцией, описывающей его (в результате эта конструкция становится математической моделью, что и позволяет на ее основе вести расчеты, прогнозирование и строить управляющие воздействия).

Именно так, например, рассуждают в своей статье Е.Князева и С. Курдюмов. «Мы не вправе пассивно ждать, что произойдет, – пишут они. – Мы можем и должны стать создателями желаемого будущего... человек является элементарной ячейкой общества, и, преобразуя социальную среду на уровне элементов, изменяя собственные свойства этой среды, мы можем изменять поле возможных путей развития этой среды, а также способствовать достижению предпочтительных будущих состояний общества как сложной системы... сильная нелинейность означает, что соответствующее структурное образование на своем уровне организации обладает более сложным спектром пространственно-временных форм-структур и возможных режимов развития... коэволюция – это совместные усилия в конструировании и перестройке мира, а тем самым, и своей собственной психики» (стр. 362, 365, 376). Здесь и установка на социальную инженерию, и вера в то, что мир и сам человек могут быть познаны на уровне механизмов, но более сложных, описываемых с помощью нелинейных уравнений и системо-структурных понятий.

Гуманитарий, опять же неважно, что он описывает – психику, культуру или природу, ориентирован не на инженерию, а на уникальную гуманитарную ситуацию, например, понимание, разрешение собственной экзистенциальной ситуации, общение по поводу какой-то проблемы и прочее. При этом, исследуя явление, он движется одновременно в двух плоскостях – строит идеальный объект, необходимый для разворачивания теоретического дискурса, и разрешает и проживает свою уникальную гуманитарную ситуацию. Именно второе движение является здесь ведущим в том смысле, что идеальный объект и теоретические построения в гуманитарном исследовании строятся так, чтобы можно было разрешить и прожить жизненную ситуацию, а не наоборот.

В свое время я сам лучше уяснил специфику гуманитарного подхода, когда стал сравнивать два типа своих реконструкций творчества ученых и философов. Один сводился к своеобразному «пересчету» творчества, то есть я мыслителей подводил под уже имеющиеся схемы и представления. Например, анализируя творчество Галилея, я, хотя и обсуждал некоторые особенности его личности (склонность к платонизму, интерес к технике и одновременно к науке по Архимеду, маниакально упорство в отстаивании своих идей, гибкость мышления), тем не менее, и личность и творчество Галилея для меня выступали только как объекты изучения. Никакого личного отношения к Галилею у меня не было. Аналогично, анализируя «Исповедь» св. Августина, с которым я, естественно, никак не пересекался, я представил его творчество и путь как эзотерические, применив для этого выработанные мной ранее представления об эзотеризме.

Как эзотерик Августин критикует и отвергает ценности обычной жизни, которая в данном случае совпадает с античной, утверждает существование подлинной реальности (христианского Бога и Града Божьего), понимает цель своей жизни как обретение подлинной реальности (возможность прийти к Богу), открывает в себе эзотерического человека (он его назвает «внутренним человеком»), познает подлинный мир, одновременно порождая его. Говоря на языке А.А. Пузырея, с которым я много лет веду методологический семинар на факультете психологии МГУ, я «пересчитал» Августина, применив к его творчеству отработанную на другом материале схему.

Иная познавательная ситуация имела место в случае исследования творчества А.С.Пушкина. Читая его письма, я как-то поймал себя на мысли, что мне совершенно не понятны ни поступки, ни высказывания великого поэта. В то же время, и игнорировать свое непонимание я не мог, слишком велико в моей душе было значение Пушкина (следуя за Мариной Цветаевой, я вполне мог сказать – «Мой Пушкин»). Я не мог жить с таким непониманием и отмахнуться от возникшей проблемы. Читая дальше письма, я с определенным удовлетворением отметил, что сходная проблема не давала покою и Петру Чаадаеву.

В марте-апреле 1829 года Чаадаев пишет Пушкину: «Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания. Когда видишь, что человек, который должен господствовать над умами, склоняется перед мнением толпы, чувствуешь, что сам останавливаешься в пути. Спрашиваешь себя: почему человек, который должен указывать мне путь, мешает идти вперед? Право, это случается со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас так часто, что устал от этого. Дайте же мне возможность идти вперед, прошу вас. Если у вас не хватает терпения следить за всем, что творится на свете, углубитесь в самого себя и в своем внутреннем мире найдите свет, который безусловно кроется во всех душах, подобных вашей. Я убежден, что вы можете принести бесконечную пользу несчастной, сбившейся с пути России. Не изменяйте своему предназначению, друг мой». Не правда ли, удивительно: Чаадаев пишет, что Пушкин «мешает ему идти вперед»! Спрашивается, при чем здесь Пушкин? иди вперед, если хочешь. Но в том-то и дело – если Пушкин мой, во мне, часть моего я, то я не могу отмахнуться, если не понимаю или не одобряю его поступки.

В результате я вынужден был начать сложную работу. Вспомнив совет Михаила Бахтина, который писал, что «чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, как вещи, – с ними можно только диалогически общаться, думать о них – значит говорить с ними, иначе они тотчас же поворачиваются к нам своей объектной стороной», я предоставил голос самому Пушкину, чтобы он отвечал на мои недоумения. Для этого я искал в его письмах ответы на мои вопросы, пытался встать в позицию Пушкина, увидеть мир его глазами, сам и с помощью Ю.Лотмана реконструировал его время, нравы, обычаи и т. д. и т. п. Я анализировал поступки Пушкина и старался понять их мотивы, короче, делал все, чтобы Пушкин, действительно, стал моим, чтобы Пушкин, как писал Чаадаев, позволил мне идти своим путем, чтобы я смог жить вместе с Пушкиным. Не знаю, как это выглядит со стороны, но психологически мне это в конце концов удалось.

При этом я, безусловно, вел исследование творчества Пушкина, конструируя его как идеальный объект, приписывая ему определенные характеристики (нужные мне и соответствующие фактам), но главным все же было не подведение Пушкина под какую-то известную мне схему или теорию творчества, а движение в направлении к Пушкину и, тщу себя надеждой, движение Пушкина ко мне, поскольку я старался предоставить Пушкину полноценный голос. То есть мое исследование – как тип мышления – представляло собой создание условий для нашей встречи, для общения. Структура и «логика» мысли задавались в данном случае не правилами, категориями или построенной ранее схемой, хотя все это я использовал по мере надобности, а именно работой, направленной на встречу и общение с Пушкиным.

Но не так ли в плане мышления поступают и Л.Киященко и П.Тищенко? Сначала они обсуждают экзистенциальную для синергетики и себя ситуацию и проблему – обоснования современного научного познания, желание единства, сопровождающееся признанием множественности несводимых друг к другу научных или философских перспектив, необходимость «практически обеспечить диалогическое взаимодействие различных гуманитарных и естественнонаучных дисциплин, исходно полагая, что никакой единой обобщающей все перспективы точки зрения не просто нет, но и быть не может» («Опыт предельного – стратегия «разрешения» парадоксальности в познании», стр. 214). Кстати, перед этими авторами идет небольшая статья Г.С.Кнабе «Путь к дьяволу», в которой наш культуролог описывает сходную экзистенциальную ситуации в виде трех «невозможностей».

«Невозможно отказаться от исследования истории и культуры в их бесконечной вариабельности и конкретности, в текучем многообразии исторической жизни, в ее частных состояниях, в ее сознании и подсознании, в ее повседневности и быту. Невозможно тем самым остаться в сфере генерализующего и категориального, собственно – и традиционного научного познания ...

Невозможно также не признать, что только интенция истины и вера в возможность ее доказать придает познавательной деятельности нравственный смысл... невозможно отказаться от объективной, доказуемой и верифицируемой истины как цели познания и от науки как единственного вида познания, ведущего к этой цели.

Невозможно, наконец, в силу всего изложенного выше, до конца сохранить подлинную верность обоим императивам – установке на познание жизни во всей ее конкретной полноте, в ее субъективном переживании и во всем отсюда следующем переплетении каузальных связей и установке на объективность научно доказуемой истины как цели исследования и критерия его достоинства» (стр. 211-212).

Затем Л.Киященко и П.Тищенко намечают решение (и способ проживания) обрисованной, «наброшенной» ими экзистенциальной ситуации. Нужно выйти за пределы традиционной эпистемологической позиции, опереться на язык как условие «встречи», «диалога», «событий» («На вопрос, как возможно общение людей с несовпадающими горизонтами (например, как возможно понимание современным философом философов прошлого), ответ герменевтики звучал так: понимание возможно благодаря особым свойствам «языка», опосредующего коммуникацию «точек зрения» и создающего ресурсы для «сплавления» или «слияния» их горизонтов», стр. 13). Нужно конституировать сочувствующую и понимающую друг друга часть философского сообщества (авторы называют такую конституенту «общность по настроению»), в рамках этой общности вести познание и практически разрешать ситуацию, обусловливая одно другим. «Ответ на вопрос об единстве, столь насущный для междисциплинарных исследований, – пишут Л.Киященко и П.Тищенко, – с неизбежностью сдвигает обсуждение его за рамку научности как таковой, позиционируя его в культурно структурированной среде жизненного мира... теоретическое философствование в сфере принятых постулатов, проведенных умозаключений и вынесенных суждений приобретает вид жизненных ситуаций, поступков, событий, поиска смысла – вид практического философствования» (стр. 214, 228).

Ясно, что мне импонирует этот ход мысли, на мой взгляд, предельно гуманитарный. Только я бы его расширил за пределы сообщества «общности по настроению». Ведь значительно чаще мы имеем дело с «мозаичными и конфликтующими общностями», представители которых искренне не понимают друг друга, отрицают другие теоретические представления, ведут войну с другими подходами и направлениями философской и научной мысли. Для мозаичных и конфликтующих общностей практическая философия, вероятно, должна включать не только общение и диалоги, но и требование рефлексии, а также демонстрации собственного подхода, выяснение предельных ценностей и оснований каждой точки зрения, поиск и определение общих условий жизни и теоретизирования, обсуждение совместных способов жизни (в частном случае – условий размежевания), практический опыт встреч, диалога, рефлексии, совместной жизни или, что хуже, размежевания.

Здесь может возникнуть естественный вопрос: на здоровье, мыслите, если желаете, гуманитарно, но чем, спрашивается, плох системный и организационный подходы или идеи-стратегии анализа хаоса, порядка, нелинейности? На мой взгляд, все зависит от того, как эти подходы и стратегии используются. Присмотримся к ним внимательнее. Как они создаются? За счет конструктивизации и операционализации определенного предметного содержания и обобщения его на новые предметные области.

Например, системный подход формировался сначала в философии (Э.Б. де Кондильяк «Трактат о системах» и И. Кант «Критика чистого разума»), затем в химии, биологии и социологии. С одной стороны, понятия системо-структурного языка использовались как эвристические (методологические) схемы в задачах своеобразного проектирования теории изучаемого сложного явления, с другой – как средства связи (конфигурирования) разных предметов и уровней описания этого явления. При этом, что принципиально, при построении системо-структурных понятий использовались отрефлектированные образцы исследований и мышления в соответствующих областях (философии, химии, биологии, социологии). Эти образцы описывались, конструктивизировались и операционализировались, то есть превращались в конструкции самостоятельных идеальных объектов, оторванных от исходных эмпирических ситуаций и отнесенных к новой особой реальности (ее и задавал системный подход).

Дальше такие конструкции начинают жить по логике этой реальности. Это означает, что системно-структурные понятия используются в двух указанных целях (как проектные эвристики и средства конфигурирования) и подчиняются онтологическим ограничениям, установленным в ходе конструктивизации и операционализации. Так, говоря о системе, связях, подсистемах и других системо-структурных представлениях, мы всегда пользуемся онтологическими образами-конструкциями. Характеристики их получены при снятии ряда свойств соответствующих исходных предметных областей, переведенных в свойства идеальных объектов системо-структурного языка.

Однако, что не менее принципиально, представления системо-структурного языка все время используются за пределами исходных предметных областей – как, например, это происходит в синергетике. Вот здесь исследователь и может попасть в «системную ловушку», то есть считать, что понятие системы (аналогично, организации, нелинейности, становления, хаоса, порядка и т. д.) задают изучаемый объект со всеми его свойствами. А ведь эти понятия задают лишь стратегии интеллектуального проектирования и конфигурирования знаний, причем представленные в конкретной форме системно-структурных образов-конструкций.

И вот мы видим, как синергетики, попавшие в системную ловушку, с одной стороны, начинают утверждать, что их объект является сложной системой, процессы в этой системе нелинейны, некто пребывает в точке бифуркации, является странным аттрактором и прочее и прочее, с другой – предметные свойства изучаемого сложного явления вместо того, чтобы выявляться и теоретически осмысляться, редуцируются к данным системно-синергетическим представлениям. Именно редуцируются в онтологической плоскости. Тогда и получается, что везде, где раньше были различные предметные феномены, теперь одни системы и аттракторы. Я не хочу утверждать, что авторы представленной книги – сплошь пленники системных и синергетических ловушек, но склонность стать такими пленниками у многих наблюдается.

Здесь я так и слышу вопрос оппонента: так что же, нужно отказаться от системного подхода и синергетики? Ну, конечно, нет, я сам использую системный подход и синергетические метафоры. Другое дело, что, во-первых, нужно понимать, что система – это не обычный объект изучения наподобие тех, которые изучаются в конкретных науках, а особая методология и стратегия мышления. Во-вторых, что философское и научное познание, использующее системный подход, всегда должны сохранять двухслойность: в одном слое исследователь движется в плоскости своего предмета (философского, естественнонаучного, гуманитарного, социального), стараясь не пропустить ни одной из необходимых для решения познавательных задач характеристик изучаемого явления, в другом слое – в плоскости системно-структурных представлений. В-третьих, он должен избегать редукции и следить, чтобы характеристики системно-структурных образов-конструкций не противоречили характеристикам изучаемого явления. В данной книге к этому идеалу, на мой взгляд, приближаются, например, статьи В.Степина и Я.Свирского, и понятно, почему: их системные и синергетические размышления опираются на уже проведенные солидные философские, науковедческие и гуманитарные исследования.

Естественно, сам я тоже стараюсь следовать указанным принципам. Например, в статье «Российский маргинал как точка бифуркации» («Философские науки. 2003, N 8) я старался показать: российский маргинал может с равной вероятностью стать шизофреником, или эзотериком, или манипулятором, или пополнит ряды представителей контркультуры (панки, скинхеды, антиглобалисты и прочие «социальные нигилисты»); естественно, он может пойти и по пути нормального развития, но данный благополучный случай я не рассматривал. При этом в своем анализе я опирался на культурологию, психологию, социологию и семиотику; именно в этих дисциплинах устанавливались предметные связи и отношения. Синергетическая же метафора помогла мне отрефлектировать и схематизировать рассмотренный материал.

С точки зрения указанных здесь различений, можно иначе взглянуть и на логику междисциплинарного изучения. Синергетической стратегии междисциплинарного исследования имеет смысл противопоставить две другие: «методологическую стратегию» Г.П.Щедровицкого и «диспозитивную», намеченную М.Фуко. Если синергетическая стратегия предлагает связывание разных подходов и дисциплин в онтологической плоскости на основе понятий система, структура, организация, хаос, становление, порядок и других, то указанные две стратегии – в «перпендикулярной» плоскости самих подходов, способов мышления, «рамок» и «горизонтов». Категория «диспозитив» у Фуко – это, по сути, – тоже идея методологического конфигурирования, включающая в себя как понятия из разных дисциплин (социологии, психологии, теории деятельности, биологии и т. д.), так и практики, а также стратегии социального действия. Понятно, что реализовать методологические стратегии значительно сложнее, но зато они в большей мере гарантируют эффективность и непротиворечивость мышления.

В книге помимо рассмотренных – много и других интересных тем. Например, обсуждение нескольких концепций мышления (см. например, статьи Д.С. Чернавского, Н.М. Чернавской, В.П. Карпа, А.П. Никитина «Распознавание и мышление» и О.Е. Баксанского и Е.Н. Кучер «Когнитивная философия как методологическая рефлексия когнитивных наук»). На первый взгляд, кажется, что эти концепции предельно эклектичны, поскольку мышлению приписываются несовместимые характеристики, например, информационно-семиотические и биологические (с. 165-166). Но если вспомнить, что синергетика предлагает онтологический синтез разных предметов и дисциплин, а также, что, говоря о мышлении, авторы имеют в виду новые психологические и информационные практики, то их дискурс можно понять. И темой мышления книга вовсе не исчерпывается.

Книга «О синергетике и не только о ней» великолепна. Она будет мысль, заставляет думать и думать, демонстрирует прекрасные образцы конкретных исследований и философской рефлексии.