(Сравнительный анализ двух концепций социального действия)

В* последних номерах журнала «Кентавр» опубликован ряд статей С.Попова, в которых изложена новая концепция социального действия [2-4]. Олег Генисаретский, другой наш ведущий методолог, в послесловии к докладу Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа «Пол­номочия, функции и предметы ведения в стратегической перспективе развития государственности» [1] предложил совершенно иную концепцию социального действия[1]. Разумеется, никакой сознательной интриги здесь не было, но получилось так, что эти концепции выглядят как взаимоисключающие – во всяком случае, для меня.

Если О.Генисаретский рисует сложную картину социальной жизни, включающей разнообразные под­системы, институты и планы, и ставит вопрос о стратегическом управлении государством, то С.По­пов оперирует несколькими простыми сущностями (организация, схемы, деятельность) и утверждает, что осмысленно можно решать только локальные, и к тому же назревшие задачи. Сравним.

Вопрос о стратегическом сегодня, пишет Генисаретский, – «это вопрос не столько управленческий, сколько – и сразу – вопрос:

– о смысле и судьбе ее, России, государственности;

– о ценностях и возможностях развития как такового;…...

...жизнеспособность и конкурентоспособность современного государства зависит от его способности – в реальном времени – перепроектировать, перестраивать и переналаживать управленческие структуры, унаследованные от унитарного «вертикально-ин­тег­ри­рованного», административно-тех­но­­логи­чес­кого го­сударства вчерашнего дня…...

Развивая сетевое государство, целесообразно пре­дусматривать возможность опережающего, проектно-заданного встраивания в систему государственно-управленческих вновь возникающих и номинируемых функций... в первую очередь это касается функции стратегического планирования, обес­печивающей проектную готовность к развитию» [1, с.146, 149, 165].

В новой серии мероприятий, пишет Попов в своем последнем интервью в «Кентавре», «закладывается определенная идеология (связанная с обсуждаемой темой методологии общественных изменений). Неожиданно я понял, что она, эта идеология, в целом ряде моментов – или даже в основе – противоречит тому, что обсуждают многие методологи…... Я против больших проектов и вообще проектной деятельности как ведущей, когда мы закидываем некоторое видение будущего и потом к нему хором стремимся (а те, кто не стремится, соответственно называются недоумками). Я считаю это «детской болезнью прожектизма в методологии». Тезис так звучит: в определенных ситуациях, которые возникают, например, в результате реформ... [выше Попов говорил о реформах энергетики, Газпрома, экономики, региональных задачах, задачах развития корпораций и бизнеса. – В.Р.], работать надо на общее повышение осмысленности ситуации и качества людей. Тогда, при повышенном качестве, они найдут более правильные решения» [2, с. 23].

Для О.Генисаретского стратегическое управление предполагает сложное знаниевое опосредование – представление о разных измерениях государства (управленческом, политическом, гражданско-пра­во­вом), о расширенном, функциональном и ресурс­ном федерализме, о значении в управлении разных практик и институтов (судебных, аксиологических, экспертных), о роли в развитии государства и гражданского общества права, культуры, религии, разных общностей, политик, проблем и вызовов – короче, знание о том сложном социальном организме, на который направлено социальное действие или в который оно встроено. Напротив, С.По­пов в последние годы открыто выступает против знаниевого (теоретического) опосредования, считая его исторически уходящей формой мышления. «Сейчас, – пишет он, – происходит совершенно дру­гой сдвиг – сейчас мышление работает на увеличение мощности и возможностей... Этот вектор ортогонален и проектам, и поиску истины.» [2, с. 23].

Поставим теперь такой вопрос: кто является субъектом реализации правовой и других политик, а также программ организационного развития системы государственного управления, о которой пишет О.Генисаретский? Вероятно, президентская или федеральная власть, а также – если следовать принципам «субсидиарности» (автономии и взаимного обеспечения, поддержки) и функционального федерализма – все остальные власти и сообщества. Поясняя особенности функционального федерализма, Генисаретский пишет: «Задача государственной структуры – не только выявлять и обеспечивать функциональность его [государства] отдельно взятых органов и непротиворечивость, бесконфликтность их функционирования, но еще и поддерживать “полноту взаимосопряженных деятельностей”. Причем носителями этих деятельностей могут быть самого разного рода сообщества (коммуниумы), ассоциации, союзы, цеха» [1, с.157]. При таком множестве субъектов, имеющих к тому же самые разные интересы, процесс реализации становится сомнительным или вообще невозможным. Другое дело – подход С.Попова, когда одновременно происходят «изменение и подготовка людей, причем на предметном материале. Это... – team building, то есть командообразование, и одновременное формирование и смена организационных структур» [2, с.22].

Теперь основной вопрос уже к С.Попову: что, собственно, складывается в его играх и организационно-управленческих тренингах, какой человек, какое общество? В замысле социального действия по Генисаретскому должен возникнуть человек культуры, социальная и правовая личность, должны сложиться условия для гражданского общества и гражданского государства, все подразделения которого будут «пронизаны и как бы прошиты правом», условия для участия России в становлении нового миропорядка и, одновременно, для самоопределения и самоконституирования как постнациональной общ­ности и государственности.

В замысле социального действия по Попову дол­жен появиться «организационный человек, способный нести на себе схемы», человек, свободно распредмечивающий реальность и творящий ее заново, «дисциплинарий», сделавший себя к моменту разворачивания «боевых действий» и плотного контакта с обществом «соразмерным и конкурентоспособным по отношению к обществу в целом», так что «существующие структуры не могут его ни уничтожить, ни ассимилировать, ни игнорировать» [3, с. 68]. В результате, формирование новых общественных отношений, считает Попов, должно происходить при активном участии таких дисциплинариев: «Действительность задается теми способами и схемами деятельности, которые сидят на людях... на одном из тренингов с корпорацией участники сказали, что они поняли смысл тренинга так: их зомбируют определенными схемами. Но смысл состоит не только в том, чтобы сменить действительность и чтобы посадить другую, а еще и в том, чтобы участники поняли, что это происходит, поняли, какой тип действительности на них формируется и, тем самым, обрели подлинную свободу – в том плане, что они в принципе могли бы ставить себе задачу сменить и трансформировать свою действительность... это – попытка дать возможность людям формировать новые деятельности, которые нужны по ситуации, по жизни, а не привнесены» [2, с. 19].

Но не выглядит ли такой человек сверхчеловеком, демиургом? Правда, Попов соглашается, что «конечный результат “встречи в будущем” является совместным творением всех общественных сил, организованных в процессе участия в становлении нового общественного порядка» [3, с. 68], однако, во-первых, в предложенных им социальных технологиях действие этих остальных общественных сил никак не описывается и не контролируется, во-вторых, если бы даже Попов захотел реально учесть эти силы, разве ему не потребовалось бы обратиться к анализу права, культуры, социальных институтов, общества и прочих гуманитарных и социальных реалий, то есть именно к тому, о чем говорит О.Генисаретский?

Да, стратегия Генисаретского пока мало реалистична. Например, она не учитывает несформированность субъекта стратегического управления или ряд фундаментальных особенностей российской культуры. Но антропологический и социальные образы, предполагаемые социальным действием по Попову, тоже пока мало привлекают – во всяком случае, меня. Здесь человек редуцируется до властного субъекта (недаром одна из задач тренинга – «перехватить власть в игре»), до субъекта деятельности и организации, до творца реальности (миров), однако только как схем деятельности. В каком-то смысле человек Попова – это человек-маргинал, человек без культурной почвы и, одновременно, предельно технократический человек по­става. Ну что из того, что я, например, стану более мощным, научусь, словно джинн, разрушать и создавать дворцы (распредмечивать и творить новые реальности и миры)? Не исключено, что я действительно захочу находить более правильные решения, но не менее вероятно, что у меня возникнет желание, раз появилась новая возможность, манипулировать людьми или уже на основе методологии перехватывать и захватывать власть. Кроме того, почему это технологическая оснащенность интеллекта поможет нам правильно решить проблемы социальной и культурной жизни, ответить на стоящие перед нами или человечеством вызовы? Разве развитие новоевропейской философии, науки и техники – безусловно, на много порядков увеличивших интеллектуальную мощь – не привело человечество в тупик? И что значит «работать на общее повышение осмысленности ситуации и качества людей»? Разве смысл и качества людей определяются организациями и деятельностью? Когда Г.П.Щедровицкий в свое время сказал, что на него село мышление, он признал, что есть нечто сверхорганичное, трансцендентальное, законы чего нужно изучить, без знания которых новое мышление не получится. Без чего, спрашивается, не получится «новый общественный порядок», о котором пишет С.Попов? И что собой представляет этот общественный порядок? может быть, это просто следующий уровень интеллектуальной мощи и технологии? Если это так, то усилия Попова не выходят за пределы постава, так хорошо описанного Мартином Хайдеггером.

Попробую теперь углубить анализ, отрефлектировав основания своих суждений. Что я называю социальным действием? Не вдаваясь в специальное ис­следование этого понятия, охарактеризую его в первом приближении. Социальное действие состоит как бы из двух частей: с одной стороны, это картина действительности, задающая необходимость новых действий и социальных изменений, с другой – указание и задание (осуществление) самих этих действий. Так, и Сергей Попов, и Олег Генисаретский рисуют нам картину (в обоих случаях это анализ социальных изменений, проблем и вызовов, но, конечно, разных), из которой следует настоятельная необходимость социальных изменений и действий (в одном случае – общественных изменений, в другом – перепроектирования, перестраивания, переналаживания). С точки зрения этой характеристики социального действия оно всегда поляризовано: с одной стороны, это вменение обществу новой картины действительности, с другой – реализация действий, обусловленных этой картиной, заданных ею.

Социальное действие – это действия и представления, отвечающие на некоторую настоятельную социальную потребность (разрешающие социальную проблему и пр.). Но что такое социальная потребность, в какой мере она объективна и значима для всех членов общества? Думаю, это характеристика субъективная, но «субъектом социального действия» может быть и отдельная личность, и сообщество, и даже все общество в целом. Конечно, ретроспективно мы можем сказать, что такие-то социальные действия на самом деле не отвечали социальной потребности. Но в периоды становления (см. работы С.Попова и мои) каждый субъект социального действия имеет шанс создать новый мир. Другое дело, что история все расставит на свои места, но потом.

Почему мы выбираем или строим определенное социальное действие? Потому, что мы сами – определенные люди и стараемся себя в этой определенности реализовать и осуществить. Сократ и Христос идут на смерть и потому, что в этом событии они могут осуществить себя, и потому, что излагают (создают) учения, определяющие и обусловливающие их поступки. Если эта определенность и уникальность личности субъектов социального действия совпадает с движением социума (отвечает на вызовы времени, решает реальные социальные задачи и т. п.), то социальное действие оценивается как социально значимое, легитимное; в противном случае оно рассматривается как деструктивное или просто незначимое.

Нельзя ли, следовательно, предположить, что Олег Генисаретский и Сергей Попов – это две разных личности, два субъекта социального действия, работающие на создание разных социальных миров? Можно ли сегодня сказать, какой их этих миров лучший и куда на самом деле идет исторический и социальный процесс? Если мы находимся в событиях становления, то ответить на этот вопрос нельзя. Однако как личности мы можем предпочесть один из этих миров. Откровенно скажу, по многих параметрам (но не по всем) мир по Генисаретскому мне значительно ближе. Ближе он мне и гуманитарным пафосом, и своей сложностью (не ради самой сложности, а ради нащупывания органичности), и даже установкой на проблематичность социального действия. Последнее видно из обсуждения Генисаретским понятия «системной (стратегической) неопределенности», которую, как он пишет, нужно стремиться снижать, но до конца преодолеть невозможно (некоторым эквивалентом этого понятия у Попова выступает идея «встречи в будущем»: «конечная стадия процесса изменений общества не задана и не известна» [3, с. 68 ]).

Однако, во всяком случае в представленном тексте, за образец социального устройства Генисаретский берет западное правовое и демократическое общество, правда, оговаривая необходимость самостоятельного культурного и государственного обустройства. «А из этого обстоятельства, – пишет он, – среди прочего, следует примат внутренней политики, что бы там ни говорили про глобализацию и ее влияние на судьбы государственности. Как раз чем интенсивнее процесс глобализации, тем функционально важнее становится политика внутренняя, а не внешняя... у человека есть своя глубина, есть сердце, откуда исходят помыслы (мотивы), существенно отличные от внешних целей и причин. То же самое – в любом функциональном целом, включая государство. В нем самом прорастает его собственная самость...» [1, с. 160-161].

Говорит Олег Генисаретский и о том, что необходимо следовать цивилизационным императивам, встраиваться в складывающийся миропорядок («У миропорядка, – если относиться к этому концепту мало-мальски серьезно, – свои тенденции и стратегемы развития. Они и называются цивилизационными императивами... будущность государства определяется... автономными тенденциями развития го­сударственности как таковой. Да, в условиях глобализации, но мыслимой не в смысле гео, а в смысле наращивания собственных институтов миропорядка как такового (в том числе и его юридических институтов)» [1, с. 154].

Но как быть, если наша цивилизация зашла в тупик, если пока миропорядок – это миропорядок хайдеггеровского постава, если грядет (рано или поздно) новая цивилизация? На что дóлжно работать? На воспроизведение в российских условиях старых цивилизационных структур и целостностей (правовых, аксиологических, властных и прочее) – или же их нужно подвергнуть тотальной критике и способствовать проращиванию ростков новой цивилизации, свободной от многих пороков цивилизации современной? С.Попов отвечает на это резко: мы не может знать, что будет впереди, социальное благо – не более чем миф, поэтому задача в другом – сделать человека более мощным, вооружить его инструментами и способностями, обеспечивающими ему выживание и победу в борьбе за существование и за новый общественный порядок. Спрашивается, однако, что это будет за порядок?

Соглашаясь с Генисаретским в плане представлений об органике и закономерностях социальной жизни (но подчеркну: той жизни, которая характерна для техногенной цивилизации), я одновременно считаю, что работать нужно на будущее, на другой тип цивилизации и культуры. Правда, сложность российской ситуации в том, что нам приходится воссоздавать нормальные формы социальной жизни, проходя этапы, уже пройденные другими народами. Вопрос, возможно ли одновременно решать эти две разные задачи – воссоздавать нормальные формы социальной жизни и работать на будущее? А также – как это делать, чтобы всегда сохранялся «примат внутренней политики» и «прорастала собственная самость государства»?

Мир Попова мне симпатичен по другой причине. Здесь каждый отвечает за себя, каждый от­вет­ственен, каждый строит тот мир, который он может освоить лично. Симпатичен мне этот мир и потому, что в нем кардинально преодолевается натуралистическая позиция, миры не изучаются, а творятся (главную роль в этом играют схемы). Чем-то мир Попова напоминает мне мир эзотериков. Безусловно, здесь вспоминается также Учитель с его технологическими установками и игро­тех­ни­ческой гениальностью. Как я уже писал, Г.П.Щедровицкий формировался как человек, действующий и творящий действительность и мир. Он не признавал сопротивления реальности – точнее, был уверен, что всегда это сопротивление преодолеет. В этом отношении он очень напоминал известных гуманистов эпохи Возрождения, фактически считавших себя херувимами (ангелами), а следовательно, уверенных, что человек, «славный и свободный мастер», все может. «То, чего я не мог сделать, – размышляет Щедровицкий, – не касалось меня как личности. Если я не мог чего-то сделать, то это означало только то, что я не могу сделать, а не то, что я такой-сякой и поэтому не могу этого сделать. Всегда существовала идея “покамест”: вот я покамест не могу этого сделать, но если поработаю, то смогу... Я действовал, и у меня был свой мир» [8, с. 134, 135].

Но в отличие от Попова я считаю, что социальное действие и схемы только тогда срабатывают, как замышлялось, когда являются моментом органи­ческой жизни культуры, если способствуют ее выживанию, или гибели, или становлению новой культуры. Культуры (и мегакультуры, которые сегодня складываются), как я стараюсь показать в своих последних работах, представляют собой социальные организмы, в которых нужно различать базисные культурные сценарии (и картины мира), социальные институты, системы власти, хозяйство и экономику, общество, сообщества, системы воспроизводства (образование, идеологию, системы массовой коммуникации), личность.

В этом смысле стратегия социального действия, как я его понимаю, предполагает мощное опосредование в системе представлений о культуре как форме социальной жизни. Последнее означает, по меньшей мере, две вещи: во-первых, то, что исполнительное действие (собственно программа действий) рассчитывается исходя из знания целого и других систем (на мой взгляд, идеи субсидиарности и функционального федерализма являются реализацией сходного принципа); во-вторых, – что исполнительное действие должно быть поддержано действиями в других подсистемах целого. Мне кажется, что концепция социального действия Генисаретского построена в рамках данного подхода; другое дело, что представления о социальной жизни у Генисаретского могут быть другие (это нормально, иначе в нашей культуре и быть не может).

Говоря об опосредовании, я согласен с Поповым, что нужные сегодня представления о культуре и социальной жизни не могут быть заданы на основе социальных теорий традиционного толка. Но такие представления не являются только схемами бывшего в прошлом или сложившегося «здесь и сейчас» социального взаимодействия. Опосредование предполагает новые типы исследований и разработок, в результате который строятся «диспозитивные дисциплины» (см. мои исследования техники, здоровья, любви [5-7]). Их продуктом выступают такие знания и квазитеоретические построения, которые позволяют описывать «возможный объект», то есть такой, на который можно влиять, причем способом, органичным как для дисциплинария, так и для объекта.

На основе «диспозитивных дисциплин», с одной стороны, проблематизации современности (ее вызовов, проблем, проектов) – с другой, и анализа, а также изобретения социальных технологий, с третьей стороны, на мой взгляд, и создаются как картины новой действительности, требующие социальных изменений, так и обусловленные этими картинами программы социальных действий. Но С.Попов полностью прав в том отношении, что без выращивания субъекта (субъектов) социального действия, которые на себе создают и несут новообразования, все эти программы обречены. Поэтому в структуру социального действия обязательно должны входить игры и тренинги «а-ля Попов» [2], в которых будут выращиваться субъекты социального действия. Общее место практической методологии состоит и в том, что в структуру социального действия должны входить еще три важных звена: собственно рациональные построения деятельности и объекта в нем (проекты, программы, сценарии, схемы объекта и т. п.), создание среды реализации (ресурсное обеспечение, разворачивание поддерживающих и нейтрализующих политик и прочее), а также управление процессом реализации (мониторинг, рефлексия, кор­­рекция или изменение целей и т.п.). Важным мо­ментом социального действия, как правильно отмечает Генисаретский, является снижение системной неопределенности, при одновременном понимании границ рационального воздействия. С одной стороны, дисциплинарий действует рационально, стараясь полностью рассчитать и конституировать деятельность и подведомственные ему процессы, с другой стороны, грамотный дисциплинарий понимает, что, помимо его усилий, на становление конституируемой действительности влияют и другие силы, которые он, оставаясь в рамках данного социального действия, проконтролировать не может.

Но это уже, понятно, мой идеал социального действия, который я благожелательно выставляю для критики. l

1. Генисаретский О.И. Российская государственность в гражданско-правовой и корпоративной перспективе // «Полномочия, функции и предметы ведения в стратегической перспективе развития государственности». Доклад 2001. Нижний Новгород-Москва, 2002 (Интернет-версия: http://stra.teg.ru/csi-2001/4/).
2. Попов С.В. «…Мы формируем “человека организационного”, способного нести на себе схемы». «Кентавр», 27, 2001. – www.circle.ru/kentavr/TEXTS/027PPV.ZIP.
3. Попов С.В. Методологически организованная экспертиза как способ инициации общественных изменений // Этюды по социальной инженерии: от утопии к организации. М., 2002.
4. Попов С.В. Методология организации общественных изменений. Кентавр, 26, 2000. – www.circle.ru/kentavr/ TEXTS/026PPV.ZIP.
5. Розин В.М. Любовь и сексуальность в культуре, семье и во взглядах на половое воспитание. М., 1999.
6. Розин В.М. Философия техники. М., 2001.
7. Розин В.М. Психическая реальность, способности и здоровье человека. М., 2001.
8. Щедровицкий Г.П. Я всегда был идеалистом… М., 2001.