Кентавр № 40

Литвинов В.

Доклады о мышлении (1)

версия для печати

20 сентября 2004 г.

Доклад 1: ГЕРМЕНЕВТИКА МЫШЛЕНИЯ

 

Участники:

ВЛ – В.П.Литвинов

АА – А.Г.Авшаров

ПБ – П.Н.Барышников

НМ – Н.Э. Мирзаханова

ММ – М.Е. Морозова

 

Мы начинаем новую тематическую линию на нашем семинаре. Насколько я понимаю, поставленный вопрос о герменевтике мышления, давно у меня назревавший, достаточно радикально меняет саму ситуацию нашей работы, выбивает людей, привыкших работать в герменевтике текста, с привычной для них позиции.

Когда мы начинаем вместо герменевтики текста и герменевтики коммуникации замышлять герменевтику мышления, мы попадаем в очень сложную ситуацию. Я постараюсь показать, в каких противоречиях я путаюсь; в какой-то мере мои противоречия должны оказаться не слабостью моей подготовки, а собственным свойством проблемы. Моя задача. Таким образом, двойная: я должен сделать введение на нашей новой линии обсуждений, и я должен раскрыть и показать сущность и особенность проблемы.

Естественно, ни один из последующих докладчиков по проблеме мышления не обязан со со мной соглашаться ни в целом, ни по частям. Наверное, будет даже интереснее, если у нас обнаружится несколько направлений проблематизации. Но нас всех, надо думать, будет объединять то, что мы попадаем в непривычную для нас ситуацию.

И поскольку мне кажется, что эта тема потрясает само основание герменевтики, я начну с известного: уже общего для нас, как и для немцев (а Германия – лидер мировой герменевтики), представления о том, что такое герменевтика. Новизна нашей проблемы должна быть явной на этом фоне.

 

Итак, что такое герменевтика?

Можно определить эту область работы, как поиск ответов на вопросы класса:

 

В связи с этим:

 

Что значит: «значит?», «смысл?», …

 

Как осуществляется (происходит, существует, …) смысл?

 

Иначе говоря, ГЕРМЕНЕВТИКА для меня – культура смыслообразования в актах мыследеятельности и понимание этой культуры и условий её возможности.

В этом контексте начальная, базовая схема моей работы – ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКАЯ ВИЛКА:

 

 

По этой совокупности определений и условий герменевтика есть герменевтика текста, ибо текст есть культурная форма, воплощающая смысл.

ГЕРМЕНЕВТИКА МЫШЛЕНИЯ с этой традиционной точки зрения – противоречивая постановка вопроса: герменевтика может работать по «фактичному» смыслу, а мышление – это акт творения смысла, в тексте необходимо «угасший».

Наша проблема обретает, может быть, дополнительную ясность в свете концепции немецкого социолога Никласа Лумана. Он конкретно отделяет область смысла (тем самым - коммуникации и социальности) от области мышления (тем самым - человеческого творчества и индивидуальности). «Смысл» и «коммуникация» - базовые понятия его теоретической социологии, его социальной герменевтики, «мышление» же вынесено за скобки, им должны заниматься психологи, зацикленные на «человеке» как индивиде. Заметим, что Луман прав в своём деле, он прочерчивает границу герменевтической социологии, а не решает проблему герменевтики в принципе. Но то, что у него – истина, у нас должно быть проблемой, причём нетривиальной в контексте самой герменевтики.

 

Проблема хорошо видна на базовой схеме. В виде чего надо мыслить и полагать мышление в центральном блоке, где написано «текст»? Первая попытка, почти заведомо недостаточная, но необходимая как первый шаг поиска:

- взять мысль в виде натурального текста

но это пока что выливается в:

- взять текст в смысле чужой мысли.

Ибо мысль непосредственно являет себя в виде текста (???)

Понимая, что мысль всё равно непосредственно дана в виде текста (в широком, например, лотмановском смысле), я всё равно, когда стану анализировать текст (в любом смысле), анализировать буду текст,  а не мысль. Я помню эту классическую идею, восходящую к Гегелю, но особенно чётко выраженную Марксом (с Ф.Энгельсом в «Немецкой идеологии»): непосредственной действительностью мысли является язык. Но, во-первых, язык – такое сложное, запутанное. Непролазное понятие, что я опять должен спросить: язык как что? Я ответил: язык здесь – текст как акт. Но у текста на лбу не написано, какой он акт, воплощающий какую мысль. Мысль она где? В какой системе она что, если брать её не в непосредственной явленности, а в её собственной действительности (используя полезное различение К.Маркса)?

АГ Авшаров: В сознании.

ВП Литвинов: Хорошо, я перемещу все составные части герменевтической вилки на «табло сознания» этого индивида – что я при этом выиграю? Или – что я должен туда положить вместо этого. Или в дополнение к этому?

П.Н.Барышников: Вы здесь мышление от языка отделяете? Функционально рассматриваете или как?

В.П.Литвинов: Я пока их не разделил. Не смог. Проблема моя вот в чём: взяв текст как акт или жест, то есть осуществлённый кем-то в какой-то ситуации ради чего-то, я должен эти обстоятельства текста интерпретировать в связи с текстом. Тексты-то мы анализировать умеем, и герменевтика это всегда умела, и прагматика речевых актов у нас есть, а как анализировать текст-как-акт-как-мысль? Мысль дана как текст? Но как взять это таким образом, чтобы это была она самая, а не текст?

Почему мы Cogito ergo sum прочитываем как мысль Декарта? Если мы научим другого говорить это же самое, его произнесённый текст, очевидно, не будет мыслью? В том ли дело, что Декарт сказал это первым? И это не совсем верно: что-то в этом роде сказал Бл. Августин, это 5-й век. С другой стороны, давайте потребуем от ученика говорить то, что до него не говорилось. Он поднатужится и скажет, к примеру: «Бесцветные идеи спят яростно». Мы скажем: Не мысль, а чёрт-те что. А если бы мы нашли эту фразу в каких-то обнаруженных сейчас записках Декарта? Конечно, мы стали бы искать в этом мысль. Что же, атрибут мышления приписывается акту уже удостоверенного мыслителя? Это было бы примитивно. И кто и почему удостоверяется как мыслитель? И что же, мне вообще не светит произнести мысль, которую другие поймут как мысль?

Итак: почему текст Декарта есть мысль? Потому что он помыслил, то есть что-то такое особенное имел в виду, написав это? В сознании ли дело? Сравним диалог из Витгенштейна:

- Как я могу знать, что он имел в виду, у меня только его знаки?

- А как он может знать, что он имел в виду, у него ведь тоже только его знаки.

Мысль умирает, чтобы был возможен знак. Что именно умирает? Может быть, дело вообще в обстоятельствах, при которых это (Cogito ergo sum) было сказано? И в содержании текста как жеста? К кому это обращено, с каким ситуационным или жизненным смыслом?

П.Н.Барышников: Он работал одновременно с Ф.Бэконом над одной и той же проблемой, только Бэкон искал ответ через эмпирию и анализ образов, а Декарт – через поиск того, что невозможно подвергнуть сомнению.

В.П. Литвинов: Точно. Это достаточный для начала ответ. Вот этого не было у Августина. Он-то тоже был мыслитель первоклассный, но Cogito ergo sum закреплено как мысль за Декартом. Этим давался ответ на вызов Бэкона и учитывался опыт новой науки Галилея. Следовало по-новому осмыслить «природу» и в связи с этим – при роду познающего субъекта. При любом сходстве этого выражения с августиновским это было новое слово. И тем самым что-то произошло: в новом контексте мышления снова изменился сам контекст мышления. Может быть, в этом дело, что мышление – это логосная новация?

 

Мы возвращаемся к болевой точке. Мы должны быть феноменологически культурны, то есть:

- брать текст как текст и строить лингвистику текста;

- брать текст как мысль и строить герменевтику мышления.

Но как? И что это значит «брать мысль» или «брать как мысль»?

Н.Э.Мирзаханова: Надо добавить анализ смысла.

В.П. Литвинов: Спасибо. И это я тоже понял. У нас недостаточный аппарат, нам нужны дополнительные понятия, которые помогут выйти из тупика. Думаю, понятие смысла – первое из них. Что мы в этом деле уже «проходили»? Например, проблему чтения. Когда мы читаем сложный текст, мы строим свою собственную конструкцию смысла, для которой данный текст мог бы быть ей выражением. Тогда мы «поняли» текст. (Пусть не так, как автор, это не важно). Но само производство этой смысловой конструкции мы не пытались поставить под вопрос. Она сама – результат совершающейся мысли. Не так ли? Как только я это понял, я вижу, что в нашей теме усложняется не только понятие герменевтического понимания, но и понятие текста. Мы определяли его через интенциональное отношение читателя, но в эту интенциональность, оказывается, встроен загадочный предмет «мысль». Если текст есть текст-для-чтения, а чтение – помимо прочего ещё и мысль, производящая смысл, то феномен текста сложнее, чем его видела вся прежняя герменевтика. Смысл можно как-то объективировать, то есть положить отдельно от себя как существующий; мысль же есть актуальное событие.

П.Н.Барышников: Не покажется ли Вам приемлемым соображение, что мысль сама по себе бес-смысленна, а смысл появляется при трансформации мысли в текст?

В.П.Литвинов: Это очень сильное соображение. Я бы его ещё обострил вот так; не знаю, будет ли эта версия приемлемой для Вас: Мысль и мышление вообще бессодержательны…

П.Н.Барышников: Да, я это говорил…

В.П.Литвинов: Это – область чистых форм, но работающих форм, форм-движений, форм-событий. А содержание, равно как и смысл, возникает при наполнении этих форм. Может быть.

Поставив вопрос о герменевтике мышления, мы вроде бы предположили, что мышлении несёт смысл. Важная подсказка Павла Николаевича проблематизирует это допущение. Может быть, мышление есть фреймовое нечто, формы, требующие заполнения, и мышление поэтому провокативно и проявляет себя как смысловой вызов? Значит, в герменевтике мышления мы должны понимать форму, а не содержание; но форму понимтаь, как форму для содержания. Вы почувствовали дополнительную тонкость? Смысл формы не идентичен смыслу содержания, заполняющего эту форму. Это смысл горшка Винни-Пуха, в который «можно класть разные вещи».

 

Будем иметь всё это в виду, а пока скажем:

Мысль, выраженная текстом, это не текст, а выраженная мысль. Но это – та же материя? Как надо смотреть на эту материю, чтобы видеть в ней не текст, а мысль?

Смотреть реконструктивно, искать «за» текстом? Между прочим, можем ли мы взять мысль «невыраженную», полагая, что – «Мысль изречённая – есть ложь»?

Придурковатость этой цитаты, изъятой из текста Ф. Тютчева, слишком очевидна. В контексте, как мы знаем, речь идёт не о мысли в точном значении слова, а о том, что наполняет человека переживающего («Как сердцу высказать себя?» и т.д.). Мы никогда не придавали значения этой фразе, очень любимой гуманитариями, но проблема здесь есть: выразить «себя» можно только частично. Голова содежательнее слова, всё, что говорящему дорого, слово схватить не может. Но и наоборот: слово бесконечно богаче любой головы с её сознанием, в нём особым образом кристаллизуется духовный мир. Назову это проблемой «головы и слова». Но для меня очевидно, что мысль не там, где голова, а там, где слово.  

Но прозвучавшее или написанное слово  - это же не мир?

Выраженное в слове выражено актуально для другого. А что слышит (читает) другой?

Сравним следующие показательные реакции:

«Где тут мысль? Я слышу только текст.»

«Не слышу текста, здесь только знаки.»

«Не слышу знаков, слышу слова.»

«Не слышу слов, слышу сотрясение воздуха.»

Таким скепсисом можно свести человека к системе функционирующих анализаторов. Но ухо умно, и глаз умён. Они слышат и видят много больше, чем берут анализаторы. Мы, сообразно нашей культурности, слышим слова как знаки содержаний в составе текста, а некоторые люди, вроде нам, этот текст слышат как выраженную мысль. Что это значит? – Что человек узнаёт звуки как звуки языка, слова с их значениями и способностью означивать; что человек, будучи культурным, интерпретирует знаки и тексты, реализуя навык, то есть даже не контролируя процесс интерпретации. Особенность же высшего уровня слышания  (прочтения) текста как мысли, не бывает навыком – хотя предполагает культурный навык отношения к тексту как возможной мысли. Жизнь в мышлении – это жизнь в производстве и восприятии актов смыслообразования, герменевтическая жизнь.

 

Итак, в контексте нашей темы значимы понятия ТЕКСТА и АКТА. В акте мысль осуществляется, в тексте она воплощается и отрицается как мысль, превращаясь в содержание. Это принципиально: содержанием можно располагать, мыслью – нет.

Здесь видно значение отдельного понятия СМЫСЛА. Смысл – это наше усилие по реконструкции мысли, породившей текст, или предполагаемое этим усилие выражения мысли в вид текста. Но странным образом выражение мысли и есть её сотворение. («Мысль совершается в слове»). В частности, чтобы сделать мыслью тютчевское переживание , надо оформить его через работу смысла. Оформить, опять же, актом мысли. В чём я тут запутался, кто бы сказал?

Я не знаю и не могу знать, что я должен положить на доску со значком «мысль»\ «мышление».

 

Я ищу необходимую опору на другой доске, и тогда на этой правой могу положить текст таким образом, что значок «?» на левой доске должен отрицать его как «текст», утверждая как «мысль». Но это уже – преобразование схемы, возможное не по логике самой схемы, а за счёт дополнительной позиции спрашивающего об этом, живого меня, стоящего у доски. Докладчик делается частью схемы.

 

Тогда, между прочим, текст может быть и знакомым старым (Cogito ergo sum), но за счёт «?» проявить себя как новое слово. Для мысли не существенно, насколько традиционна её материатура, она просто должна быть достаточна для данного смыслового акта. И это будет «новым словом». В этом смысле и Cogito ergo sum, и «Дон Кихот», и «Гамлет», и «Фауст» изречены столько раз, сколько было мыслительных актов, выраженных этими текстурами.

Снова констатируем, что вместе с проблемой мышления у нас становится проблематичными и понятие текста и понятие чтения. Как «Гамлет» может снова стать мыслью? Через конструктивное усилие читателя, полагающего смысл, для которого «Гамлет» будет его выражением. Но такой читатель возможен только в изменённом мире.

П.Н.Барышников и А.Г.Ашваров убедительно опровергают тезис, что «Гамлет» может быть мыслью много раз. Он мог бы, если бы разные мыслители не просто прочитывали его по-разому, а производили с разным смыслом. Комментарий В.П.Литвинова, признающего поправку: «Только в той мере, в какой «чтение есть письмо» (Р,Барт), то есть читающий повторяет акт автора, причём своим независимым образом, можно очень уж условно говорить о «Гамлете», как мысли много раз.

 

Но я утверждаю здесь другую, черезвычайно важную вещь: не бывает мысли и мыслителя вообще, они принадлежат мирам, в которых определяются как таковые. В частности:

- для меня, как читателя Декарта в ХХ\XXI веках Cogito ergo sum, очевидно, другая вещь, другая мысль, чем для XVII века, а для другого современного читателя, какого-нибудь субъективного идеалиста – вообще не мысль, а банальность. Мы одновременно или разновременно обретаемся в разных интеллектуальных мирах.

- для ученика, который не просто применил, а открыл для себя способ решения задачи, его акт – акт мысли, и мы не можем ставить это под сомнение,хотя в нашем большом мире этот способ известен, то есть «уже не мысль»

- Вопрос «Мыслит ли крот?» (как и «Видит ли крот?») должен относиться к кроту в его кротовом мире, как в рассказе Ф.Кафки «Der Bau», - но не в нашем человеческом мире. Но мы можем определить нашу особенность среди животных предикатом мышления, тогда крот «не мыслит по определению».

- Персонаж Шерлок Холмс и его автор Артур Конан-Дойл мыслят в своём мире, хотя в нашем они даже не знают, что такое «дедукция» в отличие от «индукции». Для нас они мыслят, применяя «дедуктивный метод Холмса», как персонаж, так и автор.

 

Я прошёл некоторый путь и могу предложить логические определения, которые, впрочем, уже были в моём «Полилогосе» (с.136).

- Высказывание Л есть мысль относительно положения дел W и знания S о W.

- Речевое действие Д есть мысль относительно коллектива К, решающего Q.

- Уравнение Y есть мысль для индивида I, осваивающего математическую систему ∑.

 

Примерные единицы и типологии актов мысли:

- Текст2 есть аргументация тезиса θi относительно класса тезисовθ1,θ2, …θn.

- Текст есть _____________ для _______________ относительно___________ в контексте___________.

 

Формальная теория мысли (М) как логосной (Л) новации:

       М есть λЛi → Лj,

Или:

 

 

где Х – логическая переменная со значниями Л1,Л2,…Лn в полилогическом мире мышления, то есть Л-сдвиг с эффектом «σ обозначает φ (в качестве φ)». Лямбда-оператор абстрагирует отношение или множество в понятие

Повторю наше совместное с П.Н.Барышниковым (не знаю, окончательное ли) решение: Мышление формально, но оно есть условие всякой содержательности.

 

И «контекст», и то, «относительно чего» нечто есть мысль, не следует считать всегда преданным и фиксированным. Оно в результате акта оказывается сначала данным не так и разбалансированным, но затем именно мысль воссоздаёт утерянное равновесие и\или утерянную полноту мира. Не может быть фактов, экземплифицирующих объект «мысль» или «мышление». Никакой набор критериев не гарантирует методологический поиск фактов мысли в объективном мире. В реальном мире мышление перестраивает саму объективность и наше место в ней. Именно в реальном (а не «объективном») мире мышление завязано на коммуникацию, оно актуально.

Постижение мышления (мой пробный тезис) возможно только как КОНСТРУКТИВНОЕ ПОНИМАНИЕ в рефлексии над самим актом конструирования. Поэтому герменевтика мышления возможна только как КОНСТРУКТИВНАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА. (Напоминаю, что это – пробный тезис.) Я веду себя как мыслитель, чтобы, рефлектируя, понять феномен мышления, веду себя как поэт, чтобы понять феномен поэзии и т.д. Но здесь опять проблема. Исседователь поэзии у меня совпадает с поэтом, исследователь мышления совпадает с мыслителем. Этого не должно быть в моём замысле; ведь у И.Канта нет герменевтики мышления, как у А.Блока нет герменевтики поэзии. К чему же я прихожу?

Пока уточняю:

Вести себя как мыслитель не должно пониматься как быть мыслителем.

Вести себя как поэт – не то же самое, что быть поэтом.

Но в определённом, важном для нас отношении вести себя как мыслитель, важнее, чем быть мыслителем.

П.Н.Барышников: Получается классическая театральная «ловушка»: актёр, который плачет по-настоящему, плохо играет плачущего…

В.П.Литвинов: Очень хорошая аналогия. Я должен сыграть роль, и для этого мне нужен сценарий-контекст. Он у меня есть: проблема герменевтики мышления…

А.Г.Авшаров и др.: так «играю» или по-настоящему «мыслю» и докладываю?

В.П.Литвинов: Я на самом деле это делаю, но делаю вместе с рефлексией, как актёр, показывающий, что такое «плакать». Кант мыслил несравненно мощнее меня, но я выше Канта в том отношении, что я своё мышление понимаю ещё и как роль, которую можно разыграть. И конечно, я, как хороший актёр, каждый раз стараюсь сыграть на пределе моих возможностей. При этом произвожу новацию. Например, против Щедровицкого я говорю: не всё, что относится к сфере интеллектуального, можно положить на доску; мыслящее Я – это то, что ещё не нарисовано, но оно тоже эксплицитно явлено; надо допустить работу со схемой, элементом которой является живой человек.

М.Е.Морозова: Но это же оценка. Как определить, плакал я хорошо или нет, по-настоящему или играл?

А.Г.Авшаров: Вам не кажется, что здесь у вас противоречие? Мышление нельзя брать как текст, и Вы всё время пытаетесь положить мышление в виде текста.

В.П.Литвинов: Я не говорю, что мышление нельзя положить как текст. Я говорю ещё более противоречивую вещь: Только как текст его и можно положить. Но будучи положенным как текст, оно теряет характер мышления. и вот с этой действительностью, мерцающей, приходится работать.

А.Г.Авшаров: Текст есть результат мышления. Мышление есть сознательный акт для разрешения проблемы.

В.П.Литвинов: Текст как носитель содержания – это результат мышления; но текст может браться не только как содержание, но и как мысль, живая мысль, движущаяся в тексте. Сам текст это не даёт, его надо брать в системе отношений – между создателем и читателем, или набором возможных читателей.

Н.Э.Мирзаханова: Мысль – это и процесс и результат процесса?

В.П.Литвинов: Да, и то и другое. Это общее свойство отглагольных мён, не только в русском; в мыслительной работе мы просто должны быть внимательными к тому, устраивает ли нас эта двойственность или надо уточнить, то у нас или другое.

 

Итак, «вести себя как мыслитель» относится к понимающей установке в конструктивной герменевтике мышления.

Я не могу положить мышление как феномен, то есть нечто сущее с релевантной точки зрения (в данном случае с точки зрения аналитики мышления). То есть, аналитика мышления должна брать мышление как киномен. Было такое словечко у Аристотеля в его «Топиках», когда он обсуждал модусы «Фюсиса» (природы в том смысле):

 

Φύσις :

φάινόμενον (статическое) 

χινόμενον (динамическое)

 

Любое динамическое, вынесенное на доску, становится данностью, изъятой из времени события, опространствленной. Киномен не может лежать на доске. Он – между доской и тем, кто мыслит у доски. «Мышление происходит на доске»? Ну, да, как у Пирса и Щедровицкого. Но «происходить на доске» всегда значит происходить между  изменением изоражения и моим жестом в реальной плоскости пола. Что чертит рука? (и кстати, что такое голова? На что смотрит понимающий?) В мышлении Я представлен дважды: как моя позиция на нижней плоскости в пространстве содержания и как телесное Я, замещаемое на доске этой фигуркой. Пока я ещё не трансфигурат, я реально мыслю (как минимум нахожусь в позиции возможного мыслителя); нарисованный на доске, я не мыслю актуально, а равен пересечению условий возможного акта.

Это значит, что «вести себя как мыслитель» не требует того, чтобы я был равномощен Канту, и «вести себя как поэт» - в такой герменевтике – не требует того, чтобы я был равномощен Блоку. Но это значит, с другой стороны, что то, что я предъявляю у доски, от доски в направлении аудитории, должно компетентными людьми аттестоваться как акт мысли (то есть логосная новация) – и, соответственно, как акт поэзии, если речь идёт о «вести себя как поэт».

 

ДИСКУССИЯ

АА: даёт пример теста на IQ, где проверяется не эрудиция, а именно интеллект:

НМ: Здесь будет не мышление, а технология (комбинаторика).

ПБ: Эта задача не имеет решения

АА: Вот видите, что получается. Значит, комбинаторика уже не работает.

Это было первое. Второе: мышление появляется там. где есть проблема. Её мы и решаем с помощью мышления, может быть «логосной новации». Действуем методом узнавания и применения нашего опыта. Идёт процесс мышления…

ВЛ: А наоборот не бывает? Проблемы не было, а акт мышления её создаёт. Как у Луманна не было проблемы в том месте, где я её моим актом обозначил?

АА: Третье: то, что нечто может у одного человека вызывать акт мышления, а у другого не вызывать, как утого Васи-ученика в вашем примере, это означает, что мышление индивидуально.

НМ: Не вернее ли сказать, что мышление осуществляется на индивиде, будучи внешним и типологически определённым?

АА: А вы видели у Виктора Петровича типологию? Не было же там никакой типологии. Какие-то различения…

ВЛ: Верно.

АА: Типологии там не было и не может быть…

ММ: Помните, что такое «сим-позиум» у греков? Вместе полежим по поводу одной проблемы. Вместе.

НМ: И мне кажется, что «мышление индивидуально» - всё запутывает.

ВЛ: вы видите, где проблема? Она между АА и НМ.

АА: А в задании на IQ выбор формы фигурки будет актом мышления или нет?

ВЛ: Когда я решаю эту задачу так: третья фигурка во втором ряду должна иметь то же самое отношние к первым двум, которое третья в первом ряду имеет к первым двум первого ряда, - то я применяю принцип комбинаторики. Я раньше решал другие комбинаторные задачи. Но если я при этом не создаю ничего нового, всё равно я произвожу напряжённую работу сознания. Это мышление или нет? Я ведь с другой стороны знаю, что «истинное» мышление всегда связано с напряжением сознания. Но, в духе НМ я скажу: это потому. Что мышление происходит на индивиде, хотя оно и не является его собственностью. Мышление есть работа логоса на человеке.

Без этого вся философия сознания не отвечает на вопрос, откуда сознание, или отвечает идеалистически. А при альтернативном подходе «от логоса» - сознание есть проекция вовнутрь совокупного опыта мышления и вообще мысле- и жизнедеятельности. Так оно понятно. Что, Бог или Природа вложили в человека рациональное начало? С какого перепуга? А если оно – от образа жизни, тогда понятно: человек устраивает свой мир жизнедеятельности, а устройство мира несёт в себе разумность (потому что устройство). Будучи ему причастным, сознание рационально…

АА: (В связи с цитатой из Маркса о «непосредственной действительности»). Зная о мышлении мы можем объяснить, почему язык устроен так-то. Субъектно-предикатная конструкция мышления объясняет устройство предложения естественного языка.

ВЛ: Да. И в общем известно, почему так, даже если мышление не считать первичным относительно языка. Потому что мышление протекает в коммуникациях, а там важно отличать то, про что говорят, от того, что про это говорят-мыслят. Это знал Аристотель, и его логика здесь работает чисто.

Больше того, если человеческую способность к языку понять. Как способность вот к таким фигурам:

 

 

т.е. к метаязыку по поводу языка, метасигналам по поводу сигналов в жизни, тогда конструкция «субъект – предикат» и в логике. И в грамматике понятна как производная от этой врождённой способности, и вся «универсальная грамматика» Хомского от этого же производна.

АА: А можно говорить, что сигналы животных тоже имеют субъектно-предиватную структуру?

ВЛ: Утверждать – нет. Но их можно так проинтерпретировать с точки зрения лингвиста; здесь третий уровень, мета-, займём мы сами, а не животные. Корова же не мычит по поводу собственного мычания.

ПБ: Откуда мы это знаем?

ВЛ: Корова не пишет грамматику. Но сказанное – это момент, который лингвист, объективирующий «естественный язык», принципиально не понимает. Хомский – не исключение. Они же своей задницей оккупируют ту позицию, которая принципиальна для понимания сущности языка-мышления как независимого от них. Человек, не обязанный быть грамматистом, выходит в эту позицию, а корова нет.

АА: Вы говорите, что мысль нельзя положить как факт. Это верно для любых процессов?

ВЛ: Да. Смотрите, что делают физики. Это показал ещё в 1922 году Анри Бергсон в книге о теории относительности: физики превращают время в пространство, поэтому они могут решать проблемы физического континуума в объективистской манере. А время как время наука брать не может, она может обсуждать только устойчивые вещи. А герменевтика может, и делает это. Она стабильную данность текста динамизирует через процесс чтения.

Понятно, почему Карл Маркс был первым, кто выступил против субъект-объектного разума. Он-то понял, что социальную действительность нельзя положить, как объект. В неё надо войти. Аналитик ищет место в системе социальных процессов, с которого всё видно и понятны тенденции. Он понимает действительность. Этот момент интересен в диссертационном исследовании Е.Г.Цукановой (Болдышевой), - что у Маркса, первого после классического немецкого идеализма и первого в новейшее время вообще, глагол «понимать» преобладает над глаголом «познавать», то есть как бы герменевтический поворот мысли. И он же – первый критик субъект-объектного подхода, он предопределил появление того течения мысли, которое сегодня называется «деятельностным подходом», и к кторому мы сами подключены. Я в этом смысле говорю «конструктивной герменевтике»: покажи, что делаешь ты сам. Когда решаешь проблему. Процессы смыслообразования показываются как появление у доски реальных смыслов, и поэтому понимаемое мышление должно имитироваться в действии: я веду себя как мыслитель-философ. И это становится для меня почти категориальным понятием: «вести себя как»… (как читатель, как поэт, как учёный и т.п.)

ПБ: Чтобы вы могли быть кем-то, вести себ как инженер и т.д., для этого нужна ведь бытийственная основа.

ВЛ: Нет-нет. Чтобы вести себя как кто-то, мне


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх