Эпистолярий "Про Чтение"
28.11.06. М.Рац

версия для печати

28.11. 06. От М. Раца Ю. Грязновой.  

   Меня вполне устраивает Ваша нынешняя формулировка насчет обеспокоенности чтением.

   Что касается практики, то у меня и типы МД, и практики (в новом гипотетическом понимании) равным образом рассматриваются как единицы мира МД, при этом они одинаково историчны. Об организованностях же я говорил, имея в виду и то, и другое, а, возможно, третье и четвертое. Гипотеза у меня такая, что в мире МД можно (и нужно) выделять разные типы организованностей, а привычные типы МД – только один из них.

    О Вашем соотношении практики и функций. Да, очень похоже на чтение-1 и -2. И похоже, что практики, как организованности Д/МД (в «Кентавре» № 35 спец. статья была о жизненном цикле Д/МД) можно мыслить как имеющие такую же структуру. Если угодно, можно при этом считать практикой только МД – («практику-2»), а практику-1 называть функцией. Это в языке по-разному складывается: иногда используются разные имена (я уже вспоминал: предпринимательство и бизнес и т.п.), а иногда приходится специально различать и вводить индексы, как в случае с чтением или собирательством. Ничего не имею против пары практика – функция (вместо практики-2 и -1). Вообще эта линия для меня важна: подробнее см. в КСО по указателю – сакральное vs профанное. Кроме того, если я правильно понимаю, то, что Вы называете функцией, для меня скорее оестествившаяся, «автоматическая» деятельность, поведение: я давно для себя такой ряд выстроил: мыследеятельность – деятельность – поведение (это уже к вопросу о наших антропологических представлениях – см.

 http://www.futurisrael.org/Discussion/Antrop/Homo01.htm).

   Ситуация с чтением в современной России (а м.б., и в мире) – тема очень интересная, но обсуждавшаяся социологами многократно, в т.ч. и серьезно. Если хотите, могу прислать несколько ссылок. Мне кажется, в частности, что надо еще специально разбираться, что обозначал  лозунг «СССР – самая читающая страна в мире!», как это идеологическое клише соотносилось с реальностью. В качестве идеологемы нынешняя  «общественная обеспокоенность» чтением ничем не хуже, и Путин напрасно не пометил эту обеспокоенность личным участием. Любопытен и поворот темы в сторону своего рода «рокировки» писателей и читателей: это тугой узел, распутав который, надеюсь, можно будет многое понять, в т.ч., и про чтение. Для начала мне кажется важным привнести в обсуждение этой темы идею ответственного  авторства – в отличие от писательства (в духе оппозиции праксиса и поэзиса).

  По части цитат из Переса-Риверте мне больше понравилось Ваше прочтение, чем они сами: я такими текстами давно объелся. В связи с этим к вопросу об изменчивости чтения: я-то спрашивал, меняется ли чтение в истории. Сейчас, наверное, уже уточнил бы: что и как именно меняется в нем? То, что есть разные типы чтения, это понятно. Кризисы – отдельная тема. Но, скажем, меняется ли в истории набор этих типов? Меняется ли каждый из них в отдельности? И главное: можно ли усмотреть здесь какой-то «прогресс», как в науке (и, ближе к нашей теме – в вопросе об авторстве), или, напротив, здесь все старо, как мир – как в любви. Ваши соображения о связи самосознания (установки?) читателя с техникой чтения и вопросом о  том, что читается, кажутся мне важными. Здесь вроде бы возникает перспектива более тонких различений в (или в придачу к) грубой матрице чтения -1 и  -2 (ортогональ) свободного – инструментального. Что же касается обращенности чтения на самого читающего, то для того, чтобы я понял Ваш вопрос, приведите мне, пжс, пример иного, т.е., обращенности чтения во вне.

  А вот Вашу слойку я бы разделил на две взаимосвязанные. Одна – двухслойка – это чтение и жизнь (по типу науки и жизни), а другая – про чтение как таковое: Ваши три слоя. (Только сверху все же самосознание читателя, а не чтения.) Основание: три слоя чтения в совокупности до некоторой степени автономны (особенно при свободном чтении), но при этом жизнь непосредственно связана с любым из них и со всеми тремя вместе. Она может мыслиться, скорее как объемлющая система или контекст чтения, а не как еще один равноправный (четвертый) слой в придачу к трем «внутренним».

  По поводу худлита (ХЛ) я подозреваю, что все м.б. сложнее, но, поскольку это далеко от моих нынешних интересов, а для темы в целом важно, я попробую, если Вы не против, втянуть в обсуждение Гр. Амелина, автора «Лекций по философия литературы» (М., 2005) с которым общаюсь в Сети. У меня по этому поводу давно крутится в голове мыслишка, что надо бы разделить в школе обучение литературе и чтению, но довести ее до ума (или выкинуть) как-то руки не доходят. Кажется, это близко к Вашим нынешним соображениям. А дальше Вы выдвигаете вроде бы очень сильный тезис: каждой форме организации МД соответствует своя техника чтения. Его бы, конечно, следовало развернуть (это же маленькая революция!), но пока следующий ход на методологию вполне ясен.

   Тут нам, действительно,  повезло, но не только, а, м.б., и не столько со старым семинаром (я прочел всю стенограмму – поучительно!), сколько с участием докладчика в нашем разговоре. На мой взгляд, он уже продемонстрировал технику чтения, которая гарантирует непонимание читаемого. (Здесь отдельный и важнейший сюжет – различение непонимания и расхождения пониманий, в частности, читателя и автора.) Другое дело, что непонимание (и/или расхождение) – это ценность, которую мы и получаем актуально, здесь и теперь. Но его ведь надо отрефлектировать и уметь использовать (мне плохо удается второе). По сему случаю я пишу к его тексту отдельный комментарий. Пример антиметодологического – по моей квалификации – чтения чрезвычайно полезен в нашей ситуации, так что я кланяюсь и благодарю (А.Г. Бермуса). Очень любопытно (и, думаю, неслучайно), что, как теперь становится понятным, теоретически эту самую коллизию обсуждали без малого сто лет назад русские книговеды Рубакин и Куфаев. Первый говорил о том, что книга (текст вообще-то – М.Р.) возбуждает мысль читателя, и в этом ее основное назначение, а второй настаивал, что для этого она должна сперва собственную мысль ему транслировать. Бермус по Рубакину читает, а Куфаев был стихийным методологом (см. КСО).

   В связи с этим у меня возникает сомнение в старой истине насчет того, что методологические тексты нельзя читать без «неявного знания», что те, кто не был на играх или в ситуациях семинаров их понять не могут и т.п. М.б., их по Рубакину понять нельзя, а по Куфаеву (или уж скажем теперь прямо: по Щедровицкому) можно? Тут мы с Вами мыслим в унисон (это про два пункта в конце): надо «только» эксплицировать необходимую технику. Кстати, Г. Копылов обсуждал на докладе А.Г. эту тему, но из стенограммы я мало что понял (про «вертикальные» тексты со схемой). Не поясните? 

   По частным вопросам.

1. «Когда я говорила, – пишете Вы, – про сообщительность – то имела ввиду – чистую коммуникацию” - не более. Без всякого размышления – что из чего произошло». Но как понимать тогда «сложности с чтением текстов до-коммуникационной эпохи, времени чистой сообщительности»??? (п.3. письма 14.11)

2.Вернуться к  понятию смысла – это замечательно! Давайте вернемся, потому что это, если не ошибаюсь, главная опора, которую мы имеем в обсуждаемой области. Только у меня тут дополнительная просьба: отнеситесь к обсуждению понятия смысла в КСО. 

3. Без чтения – как без воды, но это бы еще Фурсенко объяснить!

И не поясните ли мне про  лумановскую пару (медиум и форму) или дайте точную ссылку.   


28.11.06. Комментарий М. Раца к тексту А. Бермуса.   

Мне представляется очень важным  участие в нашем разговоре А.Г. Бермуса (далее А.Г.), как представляющего внешнюю по отношению к ММК традицию. Я надеюсь, что это поможет  нам продвинуться вперед. Но разговор (по крайней мере, для меня) предстоит трудный, поскольку его манера выражения, может быть, и прекрасная для литературного эссе, кажется  мне не слишком подходящей для методологической дискуссии. Об этом, впрочем, говорилось на Мосфильмовской  год назад.

   Другим собеседникам могу сообщить, что мы уже встречались с А.Г. в Сети http://www.auditorium.ru/aud/v/index.php?a=vconf&c=getForm&r=vconfDesc&id_vconf=61

, хотя и без особого успеха (на мой взгляд, по организационным причинам), но я вынес из той встречи ощущение близости наших интересов при трудной содержательной стыковке позиций: АГ, отталкиваясь от СМД, толкует о необходимости иной «гуманитарной методологии», я же считаю, что сама СМД есть искомая гуманитарная методология, пусть и недостаточно еще проработанная и развернутая в этом направлении. Могу сослаться здесь на доклад В.Л. Даниловой в копыловском Лектории  24.04.06 (http://www.circle.ru/frontier/15/34), наши с ней позиции очень близки.   

   Переходя к делам сегодняшним, начну с некоторого удивления: входя в коммуникацию, которая продолжается уже довольно давно и ведется между представителями одной школы, к которой сам АГ  не принадлежит, он не задает ни одного вопроса. Если ему все ясно, могу только позавидовать, но мне в его тексте много чего не ясно, и я буду просить разъяснений. Естественно так же, что далеко не со всеми его утверждениями (если и насколько их понимаю) я могу согласиться.

   Мне кажется темным уже сам заход АГ на обсуждение темы: «диспозиции Чтения как артикулируемого Молчания». У нас-то речь шла о возможностях той или иной категоризации чтения и его типологии в связи с обозначенными вполне практическими  вопросами.   Что нам дает предлагаемая А.Г. диспозиция, и она ли развертывается в последующем изложении?  Или «артикулируемое Молчание» само по себе, а дальнейшие соображения – сами по себе? О каком  «давешнем обсуждении» идет речь? Кому это  «нужно читать, потому что нечего сказать, незачем обсуждать, не к чему – идти»?  Правда, во втором пункте преамбулы возникает очень любопытная фиксация: «тематизируя Чтение как некоторую самодостаточную гуманитарную реальность (практику), мы опосредованно утверждаем некоторое перераспределение «центра» и «периферии» в методологических штудиях. Но она только мелькает, а затем  («в-третьих») возникает пассаж, связанный с образом «серьезного чтения», как будто мы (с ЮГ и ГА) не спорили прежде на эту тему, не обсуждали возможных вариантов типологии чтения. Завершается все это утверждением о возвращении (вместе с темой чтения) в методологию якобы «старательно “заметаемой под ковер”  проблемы субъектности во всем многообразии (событийности, симфоничности и синергийности) этого феномена». Я не знаю, в чем усматривает АГ  проблему субъектности в методологии, и кто ее «заметает под ковер», но, по-моему, взятая «во всем многообразии» любая тема скорее оказывается темой художественного, а не методологического (и не научного) дискурса. Известно же, что даже «электрон неисчерпаем».

   В дальнейшем изложении наиболее важным и характерным кажется мне обвинение методологии в натурализме. Это касается «всей методологической культуры, которая, начав с жесточайшей критики «натурализма» научного знания, не замечает, что тот же самый недостаток воспроизводится ею на новом этапе… Способности и свойства, функции и онтологические картины, трансляция и коммуникация – они еще менее реальны, чем «природные свойства объектов» или же их пространственно-временные характеристики». Не знаю, что «более» или «менее» реально, дело-то не в этом, а в том, что методология строит свою реальность – реальность мира М и Д, – а не получает ее, как некую данность от предшественников.[1]  Но для внешнего наблюдателя эта работа выглядит как скатывание к натурализму: он не видит разницы между использованием традиционных представлений о мире (в т.ч. «социологических и даже культурно-антропологических моделей»), с одной стороны, и применением или разработкой новых, деятельностных, – с другой. Любая работа с понятиями кажется ему натуралистической: он не видит разницы в постановках вопроса о том, (1) что такое чтение или практика «на самом деле» и (2) как следует мыслить чтение или практику, о каких «идеальных типах» чтения можно и нужно говорить как о средствах анализа, а отнюдь не натурально существующих организованностях.  Возможно, поэтому, например, он просто игнорирует всю линию рассуждений о расщеплении понятий и подходах к построению нового понятия практики. (Именно игнорирует: дело-то непростое, наверное, со стороны не очень понятное, но вопросов по этому поводу нет.)

   Более того, А.Г. не хочет разбираться и в позициях собеседников. Для него диалог оказывается монологом, он не замечает, что  идеи чтения как инновационного  проекта или как функции выдвигается Ю. Грязновой в противовес моим представлениям, а вовсе не входят с ними в один ряд («множественных различий» М.В. Раца).

   А.Г  строит свой собственный дискурс как игру со своеобразными  и далеко не всегда ясными смысловыми нюансами. Без дополнительных пояснений они для меня часто выглядят как словесные конструкции: м.б., и красиво, но не более. Как понимать, например, «ценностную топологию пространства, в котором осуществляется чтение»? Что это: навороченные «красоты» или небрежность выражения существующей все же мысли? В чем она тогда состоит?  Что скрывается за оппозицией “медиумности” и формальности или «внешней позиционности и внутренней (символической) содержательности»?  Что значит «чтение на фоне более мощной технологии коммуникации»: разве чтение (вместе с письмом, слушанием, говорением) не может рассматриваться как техника коммуникации? Но тогда коммуникацию надо обсуждать не как фон, а как контекст или объемлющую систему чтения. Как мыслить чтение «на фоне» коммуникации, я пока не представляю.

     Объявление о том, что  все обсуждаемые «соотношения – письменной и устной коммуникации, “медиумности” и формальности – не являются “естественными”, внеисторическими, абсолютными, они – следы эпох, событий, наложений, и могут быть поняты только в этой связи», к решению поставленных вопросов нас не приблизит. В такой общей формулировке - это общее место. Весь вопрос в том и состоит, что там и в какой степени исторично и изменчиво, каковы жизненные циклы этих перемен (они заведомо разные и не совпадают друг с другом), как они накладываются друг на друга, сорганизуются друг с другом. Но для того, чтобы даже ставить эти вопросы конкретно, нужны гораздо более тонкие понятийные различения, чем чтение или практика «вообще», на все случаи жизни, с которыми оперирует А.Г.  Мы сталкиваемся здесь со сложнейшим вопросом соотношения истории и онтологии, который я только поставил в КСО, и который еще ждет специальной проработки. (Я, в частности, думаю, что замечательная книга Р. Шартье демонстрирует едва ли не «упор», до которого может дойти историк, оперирующий наличным запасом понятий.)

   В связи со сказанным я не вижу методологической перспективы в лобовом обсуждении вопросов, «почему Чтение перестало быть массовым («социальной») и почему оно – не практика» в рамках социологической или культурно-антропологической предметности.  О каком чтении идет речь, как понимается практика? Любопытно, что такого рода  «натуралистические» (по его собственной квалификации) вопросы ставит и сам А.Г, но почему-то в скобках. Добавлю, что социологи, обсуждающие подобные  вопросы всерьез, сами вынуждены переходить от социологических построений к методологическим, а не наоборот, как рекомендует АГ. См., например, Гудков Л.Д. и Дубин Б.В. «Типология читателей как исследовательская проблема» и др. в их сборнике «Литература как социальный институт». М. : НЛО, 1994.

   Все это очень показательно: я-то думаю, что здесь мы имеем дело с двумя уровнями обсуждения: методологическим и научно-предметным (я не говорю здесь о других слоях, о «науке и жизни»). Первый рефлексивно надстраивается над вторым и служит для решания возникающих там проблем, для разработки средств научно-предметных занятий (в т.ч., понятий, типологий и т.п.), которые часто смешиваются с изучаемыми (в нижнем слое) объектами, и особенности которых  непроизвольно  переносятся на объекты. Но идеальные типы (вроде чтения-1 и -2 или инструментального и свободного чтения) потому так и называются, что не являются эмпирическими объектами. 

    В означенную мышеловку попадают очень уважаемые ученые (А.Г. далеко не первый), но едва ли не каждый такой случай требует специального анализа. Сошлюсь на два родственных примера, которые мне пришлось проработать. Это натуралистическая трактовка прикладности/фундаментальности (в науке и образовании), господствующая в современной мысли, которую я анализировал в свое время в дискуссии с Н.В. Карловым (“Вопросы философии”, N 11, 1995; №9, 1996, см. так же  http://www.circle.ru:10125/personalia/ratz/),  и аналогичная трактовка веберовских типов социального действия (опять же на материале науки), продемонстрированная совсем недавно Р.М. Фрумкиной (http://www.polit.ru/author/2006/10/14/nauka.html). А вообще говоря, в совокупности подобные случаи и лежат в основе (естественно)научной картины мира.

 Я не исключаю, что изложенные соображения – применительно к выступлению А.Г. – в какой-то мере могут являться продуктом недоразумения. Был бы благодарен за соответствующие пояснения. Вообще же – такова моя позиция по обсуждаемой теме.

    Мне пока непонятны заключительные тезисы А.Г. Конечно, есть возможность превратить обсуждение чтения (как и любое другое) в «совершенно уникальный способ избавления от Логоса, в ситуации утраты перспективы, мир заполняется бесконечной и бессмысленной игрой означающих без означаемых (чтение, комментарии к чтению, комментарии к комментариям и т.д. и т.п.)». Готов понять это как предостережение, но не вижу, где и как  «обсуждение четко обозначило эту тему». Точно также, мне непонятно, каким образом и на каком основании пространство нашей работы сводится к  «решению двух взаимосвязанных задач: внутренней задачи симуляции методологического, решаемой через повторную семантизацию когда-то пережитого опыта со-причастности ГП и «методологии», как таковой, и внешней задачи – жесткого отсечения любой трансгрессии смыслов и значений через апелляцию к «неуловимости» и «непонятости» методологического содержания».

    Что касается «трансгрессии смыслов» (привнесения нового содержания в диалог – так?), то это осмысленно в отношении  ранее выложенного содержания. Если же она происходит безотносительно к таковому, то вместо попперовской дискуссии, подлинного диалога – в традиции, идущей от Сократа до мысли-коммуникации Щедровицкого – мы рискуем получить пикировку или торговлю. В данном случае это тем более так, что наши высказывания не только представляют наши теоретические взгляды на чтение, но и демонстрируют способ прочтения высказываний собеседников.

   Отталкиваясь от примера чтения, продемонстрированного А.Г., я могу добавить к характеристике гипотетического «методологического чтения» (понимаемого пока, повторю, как инструментальное чтение-2), что оно предполагает (1) выделение и артикуляцию позиций, не всегда явно представленных в (методологических) текстах и (2) обязательную выработку собственного отношения к этим позициям и связанным с ними идеям.[2] Последние могут проблематизироваться или приниматься читателем, но во втором случае изменяется система его собственных представлений.      





[1] Повторю в связи с этим уже цитированную по другому поводу мысль: «Те основания, которые на более раннем этапе его эволюции представлялись естественными» и самоочевидными, на новом этапе подвергаются рефлексии и подтверждаются, либо отрицаются уже в качестве собственных продуктов и «полаганий» разума. Эти новые продукты также могут со временем «окостеневать» и принимать облик «естественных» самоочевидностей. И тогда разуму на очередном этапе приходится вновь приниматься за работу по выявлению их исторического происхождения и утверждению своего права «ревизовать» и трансформировать их» (Б. Капустин. Современность как предмет  политической теории. М. 1998, с. 87-88)

 

[2] Я однажды спросил у ГП, как ему удается держать в памяти чертову уйму разнообразных сведений (речь шла о числе жертв инквизиции: мне было проще, поскольку на полке у меня стояла история инквизиции Ли – Лозинского). «Очень просто, – ответил он, – у меня есть отношение ко всему этому».  


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх