Эпистолярий "Про Чтение"
22.11.06. А.Г.Бермус

версия для печати

22.11.06.

Александр Григорьевич Бермус (ответ на письмо Ю.Грязновой от 14.11.06)

 

1.

Естественно, основными вопросами должны оставаться поставленные Вами три проблемы, однако исходной точкой рассуждения все же является письмо, не содержащее обращения, но некоторую явную интенцию – к продолжению письма. Мне представляется, что именно эта диспозиция Чтения как артикулируемого Молчания является базисной, во многих смыслах.

Во-первых, Чтение оказывается генетически связанным с утраченной (разрушенной?) коммуникацией. И в этом смысле, показателен сам сюжет давешнего обсуждения, в его переходе от «первой части» - ко «второй»: нужно читать, потому что нечего сказать, незачем обсуждать, не к чему – идти. Если «истинное молчание проявляется в разговоре», то Чтение – есть позитивное следствие общепризнанности этого тезиса.

Во-вторых, Чтение как самостоятельная практика, как некоторая самодостаточная реальность – является в той же мере новым тематизмом для СМД, в какой оно является абсолютно неисключаемым и, говоря современным языком, системообразующим элементом многих других традиций (в первую очередь, религиозной). Сами конструкты СМД-подхода – мышление, деятельность, проектирование, рефлексия никоим образом не отвергали чтения, но, совершенно очевидно, что статус чтения – был тем самым «средствиальным», Чтение не было и, более того, не могло находиться в фокусе внимания. Значит, тематизируя Чтение как некоторую самодостаточную гуманитарную реальность (практику), мы опосредованно утверждаем некоторое перераспределение «центра» и «периферии»: «Камень, который призрели строители, стал краеугольным…».

Наконец, в-третьих, Чтение задает вполне специфическую антропологическую реальность. Действительно, трудно предположить, что «нечтение» носит характер клинического диагноза, т.е. более или менее каждый современник вполне способен читать СМС-сообщения или же ориентироваться в Интернет-текстах. Значит, выдвигая на первый план проблему «неправильного», или же «недостаточного», «неадекватного» чтения, мы удерживаем некоторый образ «серьезного чтения», которое не носит сугубо (или хотя бы, преимущественно) информационного характера, но представляет собой особую реальность человека, обращающегося к Культуре, и через нее – к самому себе.

Иначе говоря, нас интересует Чтение как момент «самостоянья человека, залог величия его», т.е. то, что специфицирует Чтение в качестве некоторой «практики себя». И это – тоже очень важный момент, позволяющий говорить о крахе социального во всех его аспектах, об отчаянии, рождающемся в точке соприкосновения с Миром, будь то «уличным» или «методологическим» («Ад – это Другие»), и о том, что старательно «заметаемая под ковер» проблема субъектности во всем многообразии (событийности, симфоничности и синергийности) этого феномена возвращается в методологию…

 

2.

Итак, первая проблема – Практика ли Чтение? Что конституирует читающего человека, и не является ли эта фигура нам лишь в Plusquamperfekt’e? Наконец, что означает – Чтение на фоне более «мощных» культурных технологий и практик, как то – Игра, Коммуникация, Визуальная культура? М.В.Рац продолжает движение в этой логике «множественных различий»: Чтение как инновационный проект или существующая практика, Читатель – как внешняя позиционность или внутренняя (символическая) содержательность, практика Чтения – как системная функция или онтологически уникальная форма МД? Проблема, которая видится мне в этом обсуждении, связана не столько с невозможностью сколько-нибудь однозначного решения всех заявленных соотношений, но в том, что в самом характере обсуждения вполне определенно возникает фантом «натурализации» той реальности, которая все-таки понимается в том или ином «деятельностном» залоге. Вполне очевидно, что Чтение можно рассматривать и так, и так, и множеством еще дополнительных образов – каждый аспект рассмотрения может быть детерминирован той или иной актуальной диспозицией Читающего, Вопрошающего и значимого контекста.

Если же поставить несколько иной вопрос: почему Чтение перестало быть массовым («социальной») и почему оно – не практика, то здесь – мы вынуждены обращаться от сугубо мыследеятельностных моделей – к моделям социологическим и, более того, культурно-антропологическим

(Что конституирует «массовость», что конституирует «практику»)?

И, отвечая на эти вопросы, мы вынуждены говорить о ценностной топологии пространства, в котором осуществляется чтение. Чтение может быть практикой лишь постольку, поскольку оно будет давать средства для жизни (будь то в материальном или духовном плане – и мы сразу же выходим на «научное чтение» в ИМЛИ и прочих аналогичных структурах либо же на ту самую потребность в чтении, которая, как правило, связывается с пожилыми людьми, для которых чтение – есть уникальный способ возобновления их бытийности…). Чтение может быть массовым лишь в той ситуации, если оно оказывается инструментом некоторой социально-политической технологии придания идентичности через чтение (пример – изучение русской литературы в советской школе, которое всегда осуществлялось из рук вон плохо, но, при этом, неизменно выполняло самую важную – интегрирующую функцию…).

Если же говорить о Чтении в проектном залоге, то здесь не обойтись от идентификации той совокупности внешних  и внутренних ограничений, норм и диспозиций, которые структурируют не только сам процесс чтения, но – жизненную реальность современного человека, и чем лучше будет понята уникальность каждого индивидуального опыта Чтения, тем вероятнее возникновение каких-то оригинальных образов и концептов.

 

3.

Говоря о Чтении и действии, здесь опять-таки, мы сталкиваемся с набором некоторых восприятий, которые, как мне представляется, в наибольшей степени характеризуют письменную культуру советской интеллигенции, находящейся в ситуации постоянной «растяжки» между Словом и Делом, видимой «классичностью» советской (и, шире того, русской) культурной традиции и внутренним хаосом «советского бытия»… Именно это обусловливает ту амбивалентность чтения и письма в русской культуре («Молчите, проклятые книги, я вас не писал никогда»). Все эти соотношения – письменной и устной коммуникации, «медиумности» и формальности – не являются «естественными», внеисторическими, абсолютными, они – следы эпох, событий, наложений, и могут быть поняты только в этой связи. По сути, проблема – «образа чтения» в советской культуре – одновременно репрезентирует ей обратную: советская и русская культура как образ чтения-письма (точнее говоря, целый спектр образов) чтения-письма, включая «элитарное», массовое, «чтение-наказание»…

 

4.

В заключении, мы опять-таки, возвращаемся ко все той же проблеме не только методологического понимания Чтения, но всей методологической культуры, которая, начав с жесточайшей критики «натурализма» научного знания, не замечает, что тот же самый недостаток воспроизводится ею на новом этапе… Способности и свойства, функции и онтологические картины, трансляция и коммуникация – они еще менее реальны, чем «природные свойства объектов» или же их пространственно-временные характеристики. И наиболее ярким примером этого – является как раз проблема чтения методологических текстов.

Действительно, почему эти тексты требуют перечтения? Что нового мы предполагаем в них прочесть? Наконец, кто эти «мы», кто в состоянии читать методологические тексты – наследники «по прямой», члены «методологического сообщества» или же – все желающие?

Мне представляется, что так же точно, как сама попытка издания «полного собрания сочинений», так и нынешние дискуссии о «правилах чтения» рождаются из проблемы, в минимальной степени относящейся к самим текстам, но в максимальной – складывающейся интеллектуально-политической конъюнктуре. Чтение – есть уникальный способ сделать Молчание о сегодняшнем дне – значимым, самодовлеющим. Чтение – есть универсальный аргумент, позволяющий признать любую попытку самостоятельного мышления (тем более, критику) – ничтожной (и, кстати говоря, обсуждение четко обозначило эту тему). Чтение – есть совершенно уникальный способ избавления от Логоса, в ситуации утраты перспективы, мир заполняется бесконечной и бессмысленной игрой означающих без означаемых (чтение, комментарии к чтению, комментарии к комментариям и т.д. и т.п.).

Именно поэтому, я возвращаюсь к тому, с чего начал: и издание собрания сочинений, и дискуссия вокруг способа чтения, безусловно, имеют смысл, но важно понимание пространства этого осмысления: речь идет о решении двух взаимосвязанных задач: внутренней задачи симуляции методологического, решаемой через повторную семантизацию когда-то пережитого опыта со-причастности ГП и «методологии», как таковой, и внешней задачи – жесткого отсечения любой трансгрессии смыслов и значений через апелляцию к «неуловимости» и «непонятости» методологического содержания.

 

 

 


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх