Эпистолярий "Про Чтение"
14.11.06. Ю.Грязнова

версия для печати

14 ноября 2006

Ю.Грязнова

 

Уважаемые коллеги!

Как мне видится, наша начальная переписка оказалась продуктивной в том смысле, что в неё вылились все наши отношения, чаяния, предрассудки, неструктурированные размышления о многообразных ситуациях Чтения. Кои теперь можно и поструктурировать. Поструктурировать не столько для того, чтобы что-то на полном серьёзе утверждать, но что-бы хоть как-то выразить и оформить позицию, с которой можно будет бороться и извне и изнутри. В надежде дойти до этого самого «полного серьёза». И получить ответ на несколько занимающих меня вопросов:

1. в чём смысл и место Чтения сегодня и завтра

2. как происходят изменения техник чтения

3. как читать методологические тексты и возможна ли эта задача тем, кто сам никогда не был включён в ситуации методологической работы (а такая точка зрения присутствует, причём  среди методологов, потому что внешние по отношению к методологии люди, имея таки желание их прочесть, с этим согласится не могут. ).

 

У меня пока появилось несколько тезисов-утверждений.

 

1.

О практике Чтения

Такой вопрос поставил М.В.Рац – а нельзя ли рассмотреть Чтение, как практику?

Думаю, что как о состоявшейся – о практике Чтения говорить преждевременно. Дело не в том, что практике по понятию должна сопутствовать теория (а теории Чтения нет). Дело в том, что когда мы выделяем практику мы вместе с ней всегда выделяем в первую очередь Фигуру (со своими специфическими формами самосознания). И эта фигура, отделяясь формами самосознания (а также базовыми схематизмами представления о мире и действия в нём) от других фигур, задаёт нам практику. И дальше мы можем говорить о практике философии, методологии, управления, инженерии, науки. Но я не могу пока вообразить себе фигуру «человека читающего». Он у меня либо относится к Ветхозаветным временам (там была Книга, наверное, был и Человек книги – но про это лучше Г.А.Давыдовой никто не скажет), либо к комическим персонажам Нового Времени, начиная с Дон Кихота (читателя рыцарских романов), до какого-нибудь читателя-писателя Кости из «Чайки», который в итоге застрелился. Не могу я пока увидеть (про помыслить чуть позже) Фигуру Человека Читающего. Пока Чтение видится не практикой, а некой социальнокультурной функцией, использующейся в разных практиках.

Но… Задумавшись об этом, я вдруг увидела, что за ХХ век я знаю две близкие к Чтению функции, которые были превращены в практики – это Игра и Коммуникация. Человек Играющий и Человек Коммуницирующий – вполне состоявшиеся фигуры.

Я не разделяю опасений Лумана и чаяний энтузиастов визуальной культуры, что визуальное вытеснит вербальное и Чтение исчезнет (даже и как функция). Никуда она не денется, просто в силу того, что образ не заменит слова. Может быть, ущемит его, сдвинет на периферию, но ситуации «ущемления» часто идут только на пользу. Но как раз эта ситуация экспансии визуальной культуры и кажется мне именно той, когда мы сможем вообразить себе Чтение, как практику. Практику, отвоёвывающую, удерживающую место слова, языкового мышления и мысли как таковой (а не чтение, как отрыв, уход от жизненных проблем).

Короче, для меня размытая тема «Чтение» трансформировалась в могущий получить очертания «проект» Практики Чтения.

 

2.

Чтение и действие

Но это – горизонт, а пока разберёмся с Чтением функционально.

Какие ситуации являются предметом обеспокоенности (я с ними сталкиваюсь постоянно).

1)      Родители беспокоятся, что дети мало читают (и нет у них дальше средств осмысления повседневной жизни)

2)      Н.Ф.Андрейченко высказал тезис (а его записали студенты и вывесили на сайте), что несовершеннолетний – этот тот, кто доверяет свой ум книге. Обратная обеспокоенность – что Читающие не способны к самостоятельному выстраиванию смыслов.

 

Но смысл – это структура. Структура разнородных элементов – вместе с элементами текста. Обеспокоенность обоих сторон понятна. Тот, кто не действует сам – имеет структуры смысла, состоящие из одних слов (и м.б. других знаков),но и те, которые только действуют, действуют, правда со структурой смысла, в которую всё равно включены знаки. Но без возможности их поменять и смысловую структуру перестроить.

Возможно ли действие (как практика – то есть осознанное промысленное, ответственное действие) без чтения? Нет – потому что чтение решает проблему разделёности временной и пространственной.

Если пользоваться парой Лумана про медиум и форму, то медиум – не сосредоточен в одном месте (на то он и медиум неоформленный) – он рассредоточен в истории и актуально, синхронно на разных позициях, людях. Но выражен-то он только лишь в форме, которую мы вынуждены читать. Причём, можно себе вообразить, что включение в настоящий медиум может происходить за счёт интенсивных непосредственных устных коммуникаций. Но историческое – нет. И не потому, что есть прошлое и будущее (опять же в принципе можно вообразить, что всё возможно перевести и хранить в аудио и видио-носителях). Но письмо  чтение дают возможность появления новых форм (новых трансценденций, понятий, форм, дискурсов, языка, проблем, и т.п.) и распространения их[1].

 

3.

Чтение и письмо – не только техники коммуникации

Письмо и чтение – парные функции. И дело не только в том, что письмо, а потом книгопечатание ускоряют передачу знаний (обычно в этой схеме рассматривается развитие коммуникативных технологий).

Но письмо – это ещё и специальная техника организации мышления. И чтение – не просто дополнительная техника для трансляции (восстановления написанного), а точно также техника организации мышления. Письмо  и чтение – не принадлежат только коммуникации. И тогда понятны, их хотя бы можно зафиксировать многие сложности с чтением текстов до-коммуникационной эпохи, времени чистой сообщительности. И сюда же попадают сложности с прочтением методологических текстов. Между прочим, и самими методологами – потому что они тоже находятся в мире сообщительности.

 

4.

Способность к чтению

Чтение как возможность задаётся тремя способностями – способностью к воображению, способностью к переживанию и способностью к трансценденции (хотя иногда мне кажется, что переживание не нуждается в отдельной способности и возникает внутри воображения и\или трансценденции).

Я говорю об этих способностях уже как об итоге, опуская все внутренние техники, которые укрепляют эту способность.

Слабость этих способностей приводит либо к невозможности чтения, либо к редуцированному чтению (под которое специально сейчас создаётся много текстов): при неизменных, привычных смысловых структурах – движение по сюжету, при неизменных (не требующих дополнительной работы воображения) ситуациях – приобретение новых знаний и инструментов.

То есть так получается, что массовое книгопечатание и книжный рынок усилили чтение как средство сообщительности, но сильно упростили его как средство мышления.

С точки зрения массового общества и (кажется об этом лет 15 назад писал Мамардашвили) того, что людей, способных самостоятельно выстраивать инструменты, знания и тем более строить смыслы нужно очень мало – чтение становится элитарным занятием.



[1] Интересные нашлись рассуждения ГП про это в «Я всегда был идеалистом»

Итак, значит, была эта действительность моего мышления и даже моего призвания, предназначения или еще чего-то. А с другой стороны, были - всегда локальные, узкие, коммунальные, если хотите, - ситуации реальной жизни, где надо было отвечать какими-то поступками на действия других, скажем, драться или, наоборот, убегать, реагировать на что-то, или наоборот, не реагировать, исключать, определять, оценивать. Где надо было делать уроки, вести общественную работу и т.д.

И это каждый раз создавало совершенно особый мир жизненного опыта. Какого? Вот вопрос. И вопрос этот приобретает особое значение в связи с сопоставлением одного мира, заданного действительностью мышления, чтением книг, проецированием себя в историю, с другим - миром повседневной жизни. Собственно говоря, весь вопрос заключается в том, какими маркерами отмечает каждый человек то и другое, что для него является подлинным миром. И даже если для него оба эти мира подлинные, т.е. он живет с открытыми глазами, то ведь еще вопрос: как эти два мира у него сочленяются и сочетаются друг с другом? Можно, например, вообще не придавать никакого значения всему тому, что ты читал, и всему тому, чему тебя учили. Так, естественно, и поступает, как я сейчас знаю после опыта работы преподавателем в высшей школе, большинство молодых людей. Они просто отбрасывают все то, чему их учат, все то, что они читают, как не имеющее жизненного значения, и замыкаются в своем маленьком мире повседневного опыта. (147)

 

Именно поэтому современные поколения являются принципиально аисторическими. Для них не существует ни исторической действительности, ни их собственного действия в истории. Про себя я могу сказать очень твердо: для меня - это можно рассматривать как уродство моего воспитания - определяющей и единственно реальной действительностью всегда была действительность исторического существования человечества. И вот для себя, в своих собственных проектах, устремлениях, ориентациях, я существовал только там, и только тот мир, мир человеческой истории, был для меня не просто действительным, а реальным миром, точнее, миром, в котором надо было реализоваться. (148)

У меня же это представление о себе было изначальным в силу положения семьи. Я по происхождению принадлежал к тем, кто делал историю. (149)

 


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх