Дискуссия о "Новом Кентавре"
Г. Копылов Журналист: принципиальная неполнота позиции

версия для печати

Г.Копылов

"Журналист": принципиальная неполнота позиции

(Опубликовано в: Судебная реформа: проблемы анализа и освещения. Дискуссии о правовой журналистике / Отв. ред. Л.М. Карнозова. – М.: Российская Правовая Академия МЮ РФ, 1996. С.. 425-433.)

Начнем с некоторых рефлексивных наблюдений, которые были сделаны на игре и явились поводом для наших размышлений.

Первый эпизод: в ходе пленарного заседания один из опытных журналистов, обсуждая замечания профессионалов-юристов к тексту изложенной заметки (замечания касались непрофессионального использования журналистами юридической терминологии и юридической безграмотности текста в целом) сказал следующее. В журналистику приходят двумя путями: во-первых, получив журналистское образование, связанное с умением писать газетные и журнальные тексты; во-вторых, получив иное профессиональное образование (юридическое, сельскохозяйственное, экономическое и т.д.) и перейдя затем в журналистику. В редакции должны быть и первые, и вторые – тогда окончивший журналистский факультет сотрудник может всегда получить консультацию от коллеги, являющимся специалистом в нужной области[1]. И хотя на это были высказаны возражения (коллега-специалист не сможет просто поправить терминологию в профессионально безграмотном тексте, а предпочтет написать его заново), но они касались лишь формы организации кооперации внутри редакции. На мой же взгляд, в выступлении был подчеркнут важный (и даже важнейший для дальнейших рассуждений) момент: полноценный журналистский материал получается только в процессе определенного взаимодействия разных профессионалов внутри редакции. Тем самым мое внимание было привлечено к феномену редакции как такого образования, которое, собственно, и является генератором журналистских материалов (и целиком выпуска), несмотря на то, что каждый из материалов – авторский.

Второй пункт, включающий несколько эпизодов пленарных и групповых заседаний: в коммуникации с журналистами четко прослеживается граница между теми вопросами об их собственной деятельности, которые они готовы обсуждать, и теми, которые они принципиально не обсуждают. К первой группе относятся вопросы их узкопрофессиональной работы: выбор темы, отбор материала, поиск жанра и т.п. (более подробно об этом – ниже), а ко второй – вопросы смысла их деятельности и/или того действия, которое реализуется за их работой или в результате ее. Более точно: этот смысл либо известен журналисту твердо и тем самым не подлежит обсуждению (А. Борин, О. Чайковская: для них смысл фиксируется в форме взятой на себя миссии), либо отвергается сама необходимость и возможность обсуждать этот смысл (при этом подразумевается, что смысла может и не быть, в чем нет ничего плохого), либо, наконец, отвергаются предлагаемые в дискуссии варианты ответов: ни один из них не «попадает в точку», а некоторые ответы (и вопросы) отвергаются как ни в коем случае не имеющие отношения к делу («Миссия журналиста – воспитание»; «Какую мысль вы хотите донести до слушателя?»)

Третий пункт: сами журналисты, обсуждая свою работу (выбор темы, жанра, приемов и т.д.), пользуются в основном одним критерием, довольно странным: «интересно-неинтересно». Странный он потому, во-первых, что его, по-видимому, невозможно понять в терминах деятельностного подхода; во-вторых, даже если оставить в стороне первое обстоятельство, выясняется, что журналисты не могут (или не считают нужным) ортефлектировать даже для себя: для кого интересно? почему именно это интересно, а другое – нет? какая связь этого «интересно» с тем изданием, где они сотрудничают?

Для объяснения этих перечисленных обстоятельств я высказываю следующую гипотезу, обсуждению которой и посвящена данная работа: «журналист» не есть позиция; деятельность (в точном смысле понятия) отдельного журналиста не может быть удовлетворительно описана (при попытках такого описания неизбежно будут сделаны неадекватные предположения или описание будет неполным); и самое важное: единицей анализа журналистики должно быть «издание» (или, если речь идет об электронных средствах, то «канал» или «передача» – но мы для упрощения изложения будем пользоваться единым термином «издание»).

Некоторой аналогией здесь может служить невозможность описания деятельности правой руки человека или поведения и жизни муравья: ни то, ни другое не есть «целостности», не являются единицами жизнедеятельности, а лишь элементами целого: человека или муравейника.

Однако эта аналогия приблизительна, поскольку журналиста нельзя рассматривать как чистый элемент, цели и функции которого полностью задаются извне, со стороны единицы «издание»; журналист не есть элемент технологического цикла, что можно сказать, например, о том или ином промышленном рабочем. «Токарь» есть позиция в точном смысле слова, со специфическим набором средств, знаний и т.д., которая может взаимозаменяемо встраиваться на нужные производственные места; журналист же есть позиция только в том аспекте, в каком функционирование издания является производством. Этот аспект, безусловно, присутствует, но, как мы постараемся показать далее, он не является определяющим для существования издания, и, соответственно, журналиста. Поэтому мы и говорим о журналисте как о принципиально неполной позиции[2]: важнейшее в нем определяется отнюдь не его профессионально-деятельностными характеристиками. Но если издание, как мы считаем, не есть деятельностная система (в последний раз: деятельностно-производственный аспект у издания есть, но я его не рассматриваю), то в какой категории его следует рассматривать?

Мы считаем, что такой категорией может быть «институт». Стало общим местом говорить об институте прессы или СМИ, но мы утверждаем, что и отдельное издание обладает всеми существенными характеристиками института и является, таким образом, экземпляром института прессы. (Вообще, институты, конечно же, существуют в виде экземпляров, хотя мы и не знаем специальных обсуждений этого вопроса: есть разные государства, отдельные семьи, издания, церкви... Для института суда, хотя он также существует в виде отдельных судов («судебных присутствий»), экземплифицированность сглаживается за счет специальных процедур унификации, на чем мы более подробно остановимся ниже.)

Что же задает специфичность данного экземпляра издания? Введем простую схему (рис. 1).

 

Рис. 1

 

Сначала обсудим внешний контур, состоящий из трех блоков. Во-первых, это тот аспект или срез жизни общества, которое берется «отражать», «освещать» (или формировать) издание: политика, спорт, судебная реформа, светская жизнь, последние достижения иммунологии и т.п. Во-вторых, это тот круг читателей, на которых оно рассчитано: профессиональное сообщество, фанаты, садоводы... Первый и второй блоки могут как совпадать, так и не совмещаться (поэтому они нарисованы отдельно): с одной стороны, про политику или спорт читают не только политики и спортсмены, с другой – светской жизнью или достижениями пчеловодства, скорее всего, будут интересоваться «новые русские» и пчеловоды. Третий блок – издатель (учредитель), который определяет всю программу издания и может влиять на нее (административно или финансово). Возможны случаи, когда этот блок как отдельный отсутствует («независимое издание»), однако функционально он есть всегда: именно он определяет цели, миссию – вообще аксиологию издания.

В центре схемы – редакция, от которой зависит то, что (как и в каких формах) из процессов первого блока будет представлено второму – читателям. Редакция удерживает вместе все три внешних блока; в свою очередь, она удерживается ими: эти читатели хотят читать в этом издании именно про это. Внизу кружка, обозначающего редакцию, изображен производственно-деятельностный аспект жизни издания (составляющий небольшую часть).

Слово «издание» в последних двух фразах употреблено неточно: мы полагаем, что изданием как экземпляром института прессы является вся структура из описанных четырех мест, а не только центральный кружок – редакция. Именно намеченные связи «удержания» и задают существенные характеристики институциональности издания, к изложению которых мы сейчас и перейдем.

1. Издание живет своей жизнью, как бы естественно. Поскольку оно родилось и устоялось, постольку оно обеспечивает внутри себя «круговорот» сведений (информации, мифов, аналитик и т.д.) определенного и специфичного для себя характера и воспроизводится во всех своих блоках: порождает новые поколения читателей, формирует собственных журналистов и даже формирует «предметную область», иногда выступая прямым организатором, иногда – создавая ее в формах читательского сознания[3]. Отсюда следует:

2. Издание в принципе вечно (бессмертно) – раз оно воспроизводится. Этот пункт может вызвать возражения: ведь мы говорим об издании как об экземпляре; может быть, вечность существования можно отнести только к институту прессы как целому (как и к любому другому институту)? Но я, сделав уточнение, все-таки настаивал бы на своей формулировке. Издание (долго)вечно по сравнению со своим деятельностно-производственным циклом – как человек бессмертен по отношению к своему пульсу и к циклу жизни своих клеток[4]. Конечно, издание можно административно запретить, оно может прогореть, лишиться читателей, его можно просто перестать делать – но его нельзя, как завод, закрыть или перенастроить с колясок на сковородки. (А в той мере, в какой это нельзя сделать с заводом, в такой и завод является не чисто производством, а входит в инфраструктурно-институциональное обеспечение социальных процессов.) Автор статьи испытал это на собственном опыте: издание под названием «Методологический альманах Кентавр» закрыть мне, Главному редактору, оказалось невозможно: в альманах поступали статьи, его ждали, и очередной выпуск составился сам собой.

3. Пункт самый важный для нашей исходной гипотезы: у издания есть внутренний смысл, который удерживается всеми его блоками. Это означает, что журналисты и читатели (да и издатели) не в состоянии ответить внешнему аналитику на вопросы типа «Зачем вы это делаете (читаете, издаете)?». Типичными ответами будут (что и показала игра): «У нас так принято»; «Так оно сложилось». Честные же попытки изъяснить смысл своей работы внешнему аналитику будут с неизбежностью наталкиваться на языковый барьер: общепонятные языковые формы не в состоянии «схватить» жизнь органического образования. (Мы не можем здесь сколько-нибудь подробно входить в интереснейшую и сложнейшую проблематику взаимодействия «систем с внутренним смыслом», которая обсуждалась на семинарах и школах Методологической Ассоциации 1990-1993 гг.[5]) Еще раз: именно потому, что смысл удерживается изданием целиком, отдельные журналисты не могут (да и не должны) его описывать словесно; они могут только продемонстрировать результаты своей работы, большая часть которой неизбежно останется "за кадром".

4. Кооперация в издании, как и в любом институте, устроена не позиционным, а ролевым образом (на этот важный момент по отношению к суду присяжных обратил внимание в своем первом докладе Б.В.Сазонов[6]. Внутри института позиционность иногда прямо запрещается (суд присяжных), а иногда и не возникает вовсе (семья)[7]. (Конечно, позиции присутствуют внутри деятельностной «части» жизни института, обеспечивая ее.) Мы полагаем, что этот запрет на полную выявленность позиции связан с необходимостью удержания внутреннего смысла: институциональная жизнь с успехом разрушается излишней рефлексией и слишком упорным повторением вопроса «Зачем?»; эта жизнь, как поэзия у Пушкина, должна быть (и есть) глуповата.

5. С предыдущим пунктом связана строгая локализация внутри издания (как института) моментов изменений. Издание, как любой организм, рождается в муках и мучительно же претерпевает возрастные трансформации. Но эти перестройки ограничены узкими временными рамками: именно в эти моменты происходит формулировка и выработка внутреннего смысла издания, формируется программа редакции, выбирается предметная область, способ отношения к ней, круг читателей, политика издания и т.д. В эти моменты, безусловно, могут и должны работать все системодеятельностные средства по работе с будущим (программа, проект, прогноз, анализ, рефлексия). Но когда издание утвердилось и стало, оно начинает жить естественно, и даже те, кто его задумывал и строил, не могут теперь восстановить выработанный ими в ходе замысливания и проектирования смысл, поскольку он уже трансформировался в ходе становления (например, под влиянием ожиданий читателей).

Есть еще один интересный момент, связанный с существенной экземплифицированностью института прессы, то есть с тем, что она существует в виде отдельных и самостоятельных экземпляров.

Начнем рассуждение с того, что рассмотрим как предельные по отношению к прессе институт семьи и институт суда. В определенном смысле издания и пресса в целом обладают чертами, общими для этих двух названных предельных точек. С институтом семьи институт прессы объединяет то, что и тот, и другой существуют в виде отдельных и очень разных экземпляров; приведенные выше пять пунктов институциональных характеристик издания могут быть один к одному применены к отдельной семье. Важно то, что и там, и здесь внутренний смысл принадлежит каждому в отдельности экземпляру.

Зато в отношении производственной составляющей эта пара резко отличается: ничего похожего на деятельность и позиционность внутри семьи нет (в патриархальной семье было). Однако по этому критерию институт прессы схож с институтом суда, у которого есть деятельностная составляющая: суд отправляет правосудие. По пункту же экземплярного существования суд и пресса сильно разнятся: в каждом государстве существует требование на унификацию судов, которое достигается всеми возможными средствами: единые законы и системы формирования и использования прецедентов, надзор, иерархическая подчиненность и соподчиненность, кассации и т.п. Следовательно, и внутренний смысл института суда – а мы его предполагаем – принадлежит не отдельному присутствию, а институту в целом (хотя каждое присутствие и удерживает этот смысл самостоятельно). Итак: у каждого издания внутренний смысл свой, у судов – один на всех. В процессе же подготовки к игре мы не учли этого обстоятельства, посчитав возможным – по аналогии с судами и юстицией – обсуждать смысл и идею журналистики вообще, хотя она существенно трансформируется для каждого издания.

Повторим еще раз наш вывод: мы пытались работать с журналистами и обсуждать с ними функции и миссию прессы, а надо было работать с изданиями и обсуждать их. Журналист принадлежит конкретному изданию, которое и есть целостная единица этой деятельности и этого института, прессы.

 



[1] См. выступление А.А. Блиндера при обсуждении газетной статьи в главе «Журналисты о судебном процессе» в наст. книге. – Прим. ред.

[2] Следует пояснить, что автор употребляет термин «позиция», имея в виду соответствующее понятие из деятельностного подхода (см. примечание 10 к докладу Б.В. Сазонова в дискуссии «Становление правового пространства: проблема субъектов» в наст. книге), а не в обыденном значении. В этом смысле «принципиальная неполнота позиции» журналиста означает, что позиционное, т.е. функционально-производственное, описание его деятельности не ухватывает ее существа. – Прим. ред.

[3] Это порождает специфический эффект «виртуальной реальности» (подробнее об этом см. доклад В.М.Розина «Журналистика: создание виртуальных реальностей» в наст. книге). В.В.Никитаев (см. его статью «Пресса и журналистика: проблемы социокультурного самоопределения» в наст. книге) указывает на другой интересный эффект: «разность потенциалов», которую пресса, будучи институтом демократической публичности, может создать («раздуть»), например, в случае так называемых «разоблачений», а может и длительно культивировать (светская хроника и т.п.) как свой «особый предмет». – Прим. ред.

[4] Сравнение с (отдельным) человеком выявляет метафоричность употребления здесь слова «вечность». В категориальном смысле (долго)вечность органических систем является «относительной вечностью» – по сравнению с «абсолютной вечностью» (бессмертием) Бога, души и т.п. Разворачивая авторскую метафору, можно сказать, что институты, в отличие от абсолютно-вечных сущностей, «стареют», обладая в то же время вечной «душой». – Прим. В. Марача.

[5] Одну из интерпретаций темы "внутреннего смысла" см.: В.Г.Марача «Правовая система и правовое пространство общественной коммуникации» в наст. книге. – Прим. ред.

[6] См. доклад Б.В.Сазонова в дискуссии «Становление правового пространства: проблема субъектов» в наст. книге. – Прим. ред.

[7] См. примечание 10 к вышеупомянутой дискуссии о различии профессии, позиции и роли. В пределах института возможна не только функционально-производственная позиционность, на которую ссылается Г.Г.Копылов - другим источником позиционности выступает рамочная идея данного института, восстанавливаемая в виде внутреннего смысла отдельного его экземпляра. Институциональный запрет на рефлексию деятельностных оснований института, о котором говорит автор, оборачивается требованием апелляции к рамочной идее: запрещенная рефлексия оснований замещается пониманием сути идеи. – Прим. В. Марача.


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх