Методология социально-когнитивных стратегий?
В.Беляев. От методологии организационных форм науки к методологии социально-когнитивных стратегий

версия для печати

 

Данная статья является аналитической репликой на три статьи Г.Г.Копылова: «Научное знание и инженерные миры», «Хроника загубленного мира» и «К вопросу о природе «научных революций». В основном речь будет идти о третьей статье. К другим статьям я буду обращаться по мере необходимости.

 

ПОИСК ВЫЗОВА И ПОСТАНОВКИ ПРОБЛЕМЫ

Читая Введение к третьей статье я поймал себя на мысли, что не понимаю пафоса автора. Что подвинуло его на то, чтобы взяться за эту тему и сделать этот анализ? Такое отсутствие явно прописанного пафоса не является чем-то необычным. Трудно самому для себя осознать свой пафос. Но в этом Введении было более того. Задача была поставлена формально: как определить правомерность революционности в науке?

«Где именно в науке революционность оказывается уместной, а где она не должна допускаться (иначе само здание науки, возможно, окажется под угрозой?»

Так поставленная задача была мне непонятна потому, что не был указан тот «вызов», который повлек за собой постановку задачи. Указание вызова предельно важно. Без него по-настоящему нельзя понять: что именно послужило для автора точками притяжения и отталкивания для того, чтобы начать движение анализа. Это множество точек задает экзистенциальный слой проблематики автора. По нему можно определить: каков изначальный жизненный смысл имеет для него то, что он делает. Потому что любой анализ, кроме экзистенциального имеет теоретический слой: то знаковое пространство, в которое отображаются точки притяжения и отталкивания экзистенциального слоя. При этом отображении могут происходить непростые метаморфозы, как угодно изменяющие изначальный пафос. Даже на прямо противоположный.

Во введении к третьей статье я увидел именно теоретический слой, отображение какого-то экзистенциального слоя. Поэтому первой задачей чтения для меня было поиск тех самых экзистенциальных точек притяжения и отталкивания, которые образуют для автора жизненный вызов. Эти точки я как правило находил «на полях»: в примечаниях, в заключении и т.п. По сути дела другого и не могло быть. Когда рефлексия над своим вызовом отсутствует или вынесена на периферию, то на периферии ее и надо искать.

Очень важная информация для определения экзистенциального слоя была найдена мною в последней главе и в Заключении. Это тоже не удивительно. Стандартным ходом анализа при нерефлексируемом вызове является представление того, что является задачей, поставленной вызовом для логического вывода, как того, что логически выводится «само собой». Вот текст Заключения.

«Как мы постарались показать в этой работе, введенное нами представление о методологических «революциях» (сдвижках), обеспечивающих развитие (или эволюцию) науки, дает возможность обсуждать достаточно широкий круг проблем. Наш тезис, состоящий в том, что любому новому онтологическому представлению о природных процессах и сущностях должно предшествовать введение новой схемы организации мышления и деятельности по познанию (в рамках которой это представление только и приобретает смысл), позволяет начать строить целостную организационно-деятель­ностную концепцию истории науки, а также ввести демаркационный критерий, отбрасывающий недобросовестные (чисто онтологические) попытки научных сдвижек.

Становится понятно, что подобные недобросовестные попытки постоянно воспроизводятся благодаря именно устаревшему представлению о развитии науки («наука развивается открытиями», из-за неадекватной рефлексии функций и устройства научной сферы.»

Из этого текста надо сделать вывод, что к числу точек отталкивания принадлежит представление о развитии науки через открытия. Критике этого представления, по сути, посвящена вся статья. Но максимума критический пафос достигает не в аналитических главах, где обосновывается необходимость рассматривать развитие науки через развитие ее организационных форм и критикуются другие взгляды на развитие науки, а в последней главе, где подводится итог, как организационному подходу, так и подходам через открытие.

Последняя глава называется «Запланированная лженаука». Казалось бы, что в этой главе логично было объяснить, зачем нужно ученым держаться за историю открытий. Но этого не произошло. Это опять поднимает тему вызова, экзистенциального плана всей рассматриваемой проблематики. Точки экзистенциального притяжения и отталкивания существуют не только для Копылова, но и для тех, кто стоит на позиции истории открытий. Если эта позиция так твердо удерживается, то для нее должны быть не тривиальные причины. Но самих причин, ни вопроса о них  у Копылова нет.  

«Вернемся к теме, обозначенной во Введении. Можем ли мы теперь попытаться сформулировать «демаркационный критерий», разделяющий «добросовестные» научные прорывы от «злокачественных»? И чем все-таки обусловлено постоянное воспроизводство попыток так или иначе «подправить» или «поправить» признанную науку, и почему эти попытки получают столь массовое признание? Чем эти «альтернативные теории» отличаются (и отличаются ли?) от тех революционных изменений, ко­торых было вдоволь в истории науки (начиная с самого первого прорыва – формирования самой науки Нового времени)?

Наверное, наша позиция на этот счет уже вполне понятна: любое обсуждение истории и развития науки, которое игнорирует организационно-мыс­ли­тельную и организационно-деятельностную действительности этого развития, способствует появлению альтернативных теорий и наук. «Зацикленность» на «научных результатах» – открытиях, теориях, технологиях, – при отсутствии анализа институциональных и организационно-мысли­тельных условий их создания как раз и подпитывает «неофициальный спутник» науки.»

Копылов почти вплотную подходит к вопросу об экзистенциальных корнях позиции истории открытий.

«В условиях же господства таких форм рефлексии от науки требуют, например, ответов на жизненные вопросы – а если она их не предоставляет, то отвращаются от нее в пользу иных, либо доморощенных («лженаучных» – термин используется безоценочно), либо эзотерических, либо религиозных учений. Раз ценность нового «открытия» безусловна, появляются такие «прорывы», как «от­кры­тие информационности свободного электрона» и т.п. Таким образом, неизменные, кардинально ус­таревшие (но, естественно, прочно осевшие во всех учебниках)представления о прогрессе науки и о ее функциях  ответственны за постоянное появление «лжеученых». Их существование оплачено заранее.»

Но здесь он останавливается и возвращается к идее о том, что представление о науке открытий является не более чем историческим анахронизмом, каким-то образом еще удерживающимся в умах людей.

«Конечно, у истоков этого мифа стоит такая почтенная фигура, как Вольтер, придумавший историю с Ньютоном и яблоком, но, возможно, подобные байки за триста лет несколько устарели?»

Такая оценка этой позиции более чем странна. Каким образом неконструктивный миф не только так долго продержался, но и продолжает удерживать позиции в среде ученых и идеологов науки? А для Копылова этот миф предельно неконструктивен.

 

ФОРМУЛИРОВАНИЕ ВЫЗОВА И ПРОБЛЕМЫ

Итак, Копылов ставит проблему как проблему смены одного (неадекватного реальности) представления об истории науки другим (адекватным реальности). Так поставленная проблема обладает одним принципиальным изъяном. Она способна произвести переворот в умах только в том случае, если все содержится действительно в умах. Но если корни представлений о науке открытий располагаются глубже, то переворота в умах эта концепция не произведет. Переворот должен произойти, во-первых, на том уровне, на котором находятся корни. И только потом он может перейти на уровень ума.

Теперь можно вплотную перейти к корням. Копылов одну из причин представления о науке открытий задал как поиск ответов на жизненные вопросы. Он предложил этому альтернативу.

«При этом анализ организационно-средстви­аль­ного, методологического плана развития науки дает нам возможность понять, чем по сути отличаются лженаучные попытки осуществить сдвижки в науке от их «добросовестных» аналогов. Сформулируем это понимание в виде следующего «демаркационного критерия»: перспективны и оправданы методологические – но никак не онтологические – «прорывы», формирующие и реализующие новые схемы организации познания.»

Уже из этого противопоставления можно сделать предварительный вывод о слое экзистенциальных точек притяжения и отталкивания.

Как можно интерпретировать поиск в науке ответов на жизненные вопросы? Наверняка здесь имеется в виду экзистенциальные вопросы: о смерти, свободе, одиночестве, ответственности, смысле. Те, кто ищет в науке ответа на эти вопросы, очевидно, не могут существовать не делая это. Экзистенциальные вопросы характерны тем, что они в первую очередь касаются самого вопрошающего. То есть это вопросы прежде всего о самом себе. Это вопросы о соизмерении своего индивидуального существования и существования всего остального. Вопросы о соизмерении себя и мира.

Что этому противопоставляется? Представление о том, что наука – это способ организации знания, а не само знание. В таком представлении наука, очевидно, не может и не хочет гарантировать никакому отдельному ученому осмысленность его существования. Осмысленность существования для такого подхода есть только у организации, какой по сути данного подхода является наука. Как ни странно, но это уже определенного типа ответ на экзистенциальные вопросы. Уже определенный способ разрешения проблемы «я» и «мира». Человек (ученый) должен прекратить поиск ответов на экзистенциальные вопросы, т.к. существует перспектива (и реальность одновременно) их снятия – организационная сущность науки. Человек (ученый) не существует сам по себе. Он существует только как часть организационной структуры, которой является наука.

На то, что организационный подход в данном контексте надо интерпретировать именно так, показывают две других статьи Копылова. В Заключении статьи «Хроника загубленного мира» он пишет.

«Эта работа в ее нынешнем виде не могла бы появиться на свет, если бы автор не прожил последние десять лет в России. Разрушение и становление миров; безоглядный перенос мирообразующих доктрин; использование несобственных критериев успешности; усталая зрелость общества, беззащитная против моды и насмешки; потеря наукой общественного кредита и ее существование трудами немногих энтузиастов (это же, разумеется, относится и к СМД-методологии) - такого рода явления в социокультурной истории науки не были бы замечены и поняты, если бы события 1985-1996 гг. не позволили бы нам почувствовать их с достаточной остротой.»

Вот образ того хаоса, который порождается представлением о науке открытий. Хаос волюнтаризма. Разумеется Копылов не сводит все причины этого хаоса к представлению о науке открытий. Но именно от конфронтации с хаосом идет критический пафос, направленный против этого представления.

Если иметь в виду, что содержанием статей (если опустить короткие введения, заключения и примечания) является строгая логико-историческая критика представлений о науке открытий, то напрашивается следующее заключение. Критика науки открытий является проекцией решения экзистенциальной проблемы автора статей, желающего найти выход из хаоса.

Тот способ, каким Копылов нашел решение своей проблемы, не является единственно возможным. Другими возможными способами являются и поиски новых онтологий, и путь индивидуальных научных открытий, и путь поиска смысла вне науки. Именно поэтому так живы и будут живы представления о науке как пути индивидуальных научных открытий и поиске ответов на жизненные вопросы. Возможно, науке нужно не это. (Это зависит от ответа на вопрос: что такое наука.) Но для того, чтобы искоренить подобное отношение к науке нужно искоренить человеческое стремление к решению своих экзистенциальных проблем.

Ведь наука в современной европейской цивилизации – это не просто один из социальных институтов и форм деятельности. Это преимущественный социальный институт и преимущественная сфера деятельности. В реальности науки (в той или иной форме) современный европейский человек оказывается уже по факту своего рождения. Он обречен на поиск ответов на экзистенциальные вопросы через реальность науки.

 

ВОЗМОЖНОСТЬ МЕТОДОЛОГИИ СОЦИАЛЬНО-КОГНИТИВНЫХ СТРАТЕГИЙ

Открытое внутреннее противоречие у автора статей показывает внутреннее противоречие самой науки как социально-когнитивной стратегии.

Вводя здесь это понятие нужно сказать следующее. Представление о социально-когнитивных стратегиях предполагает, что никакая истина не существует как только индивидуальная истина. Никакой чисто индивидуальный поиск истины не возможен. Человек есть в первую очередь традиция. А следовательно истина, которую ищет человек тоже есть в первую очередь традиция. Все истины существуют только в рамках определенных традиций. Каждая традиция является способом конституирования, транслирования и наращивания истин определенного типа. Каждая истина существует как истина конституируемая, транслируемая и наращиваемая определенного типа традицией. В понятии социально-когнитивная традиция «социально» означает всю глубину связности характера истины с характером непосредственного существования, способом ответов на жизненные вызова возникающие перед человеком. В представлении о социально-когнитивных стратегия не существует «истин ради истин». Все истины существуют как ответы на жизненные вызовы. Их характер определяет характер той традиции, которая формируется для транслирования этих истин. Трансляция истин означает трансляцию определенного ответа на определенные жизненные вызовы, транслирование определенного способа существования.

В перспективе социально-когнитивных стратегий науку нужно рассматривать как определенного типа социально-когнитивную стратегию, в которой тип истины непосредственно связан с типом существования (типом социальности, в частности). Поэтому, анализировать научную истину особый тип истины, невозможно не анализируя научное сообщество как особый тип социальности и способ существования. А для современного развития науки, для ситуации техногенной цивилизации невозможно анализировать научную истину и научное сообщество не анализируя современную европейскую цивилизацию как особую социально-когнитивную стратегию и ее связь с наукой как социально-когнитивной стратегией.

Вызовом для полагания такой связи и ее анализа являются все глобальные вызовы техногенной цивилизации. И в первую очередь сам вызов техногенности. Понятия «наука», «техника», «тип социальности», «жизненный вызов» должны быть связаны воедино и являться категориями такого анализа.   

 

НАУКА В ЗЕРКАЛЕ МЕТОДОЛОГИИ ОРГАНИЗАЦИОННЫХ ФОРМ НАУКИ

Копылов пытается представить свое аналитическое движение как движение в перспективе прогресса методологии науки, при котором новые (адекватные) представления сменяют устаревшие (неадекватные). Поэтому в целом анализ неизбежно сводится к следующему. Выбирается (или вырабатывается) концепция, которая задается в качестве альтернативы критикуемому подходу. Производится последовательное отображение принципов критикуемого подхода на принципы альтернативного подхода, при котором указывается, как и в чем именно это отображение оказывается невозможным (что и составляет суть несостоятельности критикуемого подхода). Когда такая критика совмещается с историческим анализом (в данном случае с анализом истории развития науки), то альтернативный и критикуемый подходы развертываются в исторической перспективе и производится указанное выше отображение. 

Это традиционный путь. Он страдает следующим принципиальным недостатком. Его «жизненная правда» ограничена жизненной правдой альтернативного подхода (тем как правда этой жизни нашла себе отображение в его теоретическом пространстве). Если предполагать, что правда жизни гораздо глубже и шире, чем та ее часть, которая схвачена альтернативным подходом, и что критикуемый подход имеет свою часть правды жизни, то данный путь критики продемонстрирует неосознование границ альтернативного подхода. Он продемонстрирует монологизм в широком смысле, когда производится критика одной позиции с точки зрения другой позиции без попыток найти свою правду у критикуемой позиции.

Если говорить более конкретно, то в качестве подхода альтернативного подходу «движение науки отмеряется открытиями» Копылов предлагает рассмотрение науки как способа организации.

«Предложенное понимание научных революций, фиксирующееся на проблеме схем организации мыш­ления и деятельности, конституирующих сферу науки (а не на том, что с привычной точки зрения является результатом такого мышления), коррелирует со следующим тезисом (см., напр., [31]): все «научные революции», все акты развития сферы науки совершаются из методологической позиции. «Прорыв» с этой точки зрения описывается так: в рамках какого-либо социокультурного «проекта» ставится проблема – вырабатывается новая схема организации мышления и деятельности – привносятся новые средства и переорганизуются существующие – запускается новый «механизм» исследований, работающий уже на новых организационных основаниях. В этом смысле «Диалоги» Галилея, «Трактат о свете» Декарта, «Принципиа» Ньютона, работы по СТО и ОТО Эйнштейна – методологические, а не научные труды, и самым важным в них является не «научный результат», не новое знание, а формирование и демонстрация новых методов, новых форм и схем организации познания (при «опускании» тезиса работы [31] на реальную историю надо, разумеется, учитывать его полемическую заостренность – «методологическая компонента» присутствовала в работе этих мыслителей в разной степени). Эти труды использовались современниками-коллегами не в качестве учебников, а в качестве образцов исследований каждый раз нового типа, то есть в оргдеятельностной функции – а только затем, уже в структурах подготовки, доводились до состояния серии онтологических утверждений.»

Критика подхода «движение науки отмеряется открытиями» осуществляется последовательно на протяжении всей статьи и логично завершается утверждением альтернативного подхода, рассмотрением истории науки с его позиции и подведением критических итогов.

Вот здесь (при подведении критических итогов) и возникает особенно сильное чувство того, что альтернативный подход не победил своих противников.

«Действительно, в учебниках, энциклопедиях, теле­передачах и массовой литературе постоянно воспроизводится неадекватная рефлексия развития науки и устройства ее сферы – неадекватная потому, что в то время как лицо науки в результате поистине революционных сдвижек весьма существенно изменилось, формы рефлексии остались прежними.»

Утверждение о том, что «лицо науки в результате поистине революционных сдвижек весьма существенно» требует серьезных дифференциаций. Можно согласится со всем тем, что утверждает Копылов о организационной сути науки. Но это еще не является основанием для отрицания наличия у науки противоположного полюса: стремления видеть в науке способ решения жизненных задач, поиск ответов на жизненные вопросы, существовать в перспективе открытия новых онтологий. В пользу того, что все это есть и будет, говорит не какой-либо метод, а сама человеческая природа, которая существует не только в социально организованных формах, но и в формах индивидуально организованных. Индивидуализирующий полюс человеческой природы проявляет себя во всем, через что проявляет себя человек, – в том числе и в науке.

Лицо науки существенно изменилось, но глубина человеческой природы не претерпела существенных изменений. Поэтому даже с выявлением и усилением организационного полюса науки (существования науки как организационной системы) индивидуализирующий полюс человеческой природы, проявлявший себя через науку не исчез. Он не только не исчез, но даже усилился, одновременно с усилением организационного полюса. Ибо это общецивилизационный процесс, проходящий через европейскую культуру Нового и Новейшего времени. Этот процесс двуедин. С одной стороны, он является эгалитарно-либеральным процессом, усиливающим индивидуализирующую и дифференцирующую сторону человеческой природы. С другой стороны, он является процессом создания и усиления организационной сути социальности, процессом формирования человеком себя через формы социальности, усилением рефлексии над формами социальной организованности и усилением возможностей социального конструирования. 

От того, что человек вошел в эру социального конструирования, он не перестал иметь индивидуализирующую ипостась.

 

НАУКА В ЗЕРКАЛЕ МЕТОДОЛОГИИ СОЦИАЛЬНО-КОГНИТИВНЫХ СТРАТЕГИЙ

Копылов близко подошел к пониманию социальной сущности науки, но перешел к этому пониманию. Хотя, казалось бы, именно на это наталкивает его анализ развития методологии науки. Он приводит цитату из Лакатоса, которая заканчивается следующим.

«Картина научной игры, которую предлагает методо­логия исследовательских программ, весьма отлична от подобной картины методологического фальсификационизма. Исходным пунктом здесь является... выдвижение исследовательской программы...

Историк, руководствующийся этой програм­мой, будет отыскивать в истории конкурирующие ис­следовательские про­граммы, прогрессивные и регрессив­ные сдвиги проблем. Там, где историк дюгемовского толка видит револю­цию единственно в простоте теории (как, например, в слу­чае революции Коперника), он будет находить длительный процесс вытеснения прогрес­сивной программой программы регрессирующей. Там, где фальсификационист видит решающий негативный эксперимент, он будет «пред­сказывать», что за каждым видимым столкновением меж­ду теорией и экспериментом стоит скрытая война на ис­тощение между двумя исследовательскими програм­мами.»

Эту методологию довольно просто истолковать как методологию, приводящую к социальной сущности науки. Если конкурируют не теории, а исследовательские программы, то конкуренция носит не когнитивный, а социальный характер. Точнее, социально-когнитивный характер. Здесь важно новое понимание сути научной истины. Полагание принципиальной зависимости сути научной истины от характера научной традиции как определенного типа социальности.

Почему для историка «дюгемовского типа» конкурируют теории? Потому, что нет полагания связи между теориями и чем-то в социальности, экзистенциальности, непосредственной жизни – тем, что могло бы стоять за теориями. Научная истина по определению есть то, что стоит по ту сторону всего перечисленного. Сама по себе она не предназначена для решения задач в этих областях.

Что делает Лакатос? Он заменяет понятие «теория» понятием «исследовательская программа» и превращает конкуренцию теорий в конкуренцию исследовательских программ. А исследовательская программа по Лакатосу – это не когнитивное, а социально-когнитивное образование. Она имеет когнитивное ядро и одновременно социальное поле, которое на этом ядре основано, поддерживает его, развивает и защищает. В этом случае теоретическое ядро играет уже не чисто когнитивную функцию. Оно играет социально-когнитивную функцию. Важно при этом изменение сути научной истины. В исследовательской программе она тоже начинает играть социально-когнитивную роль. Она уже отчасти предназначена для удерживания целостности того социального образования, когнитивным ядром которого она является.

Для полного понимания социальной сущности науки здесь недостает только представления о том, что чем более наука становится частью культуры и чем более поглощает собой культуру, тем более расширяется и социальная суть научной истины. Когда социальный универсум станет равным универсуму ученых, то суть научной истины будет практически полностью социальной. Научная истина будет предназначена исключительно для удержания целостности того социального универсума, когнитивной основой которого она является.

Здесь можно логично перейти к теме положения науки и научной истины в современной цивилизации. Современная цивилизация является техногенной. Это более всего остального характеризует степень проникновения науки в нее. Техногенная цивилизация не может не быть цивилизацией науки. Техника без науки до размеров техногенной цивилизации дорасти не может. Одновременна и обратная зависимость. Наука техногенной цивилизации не существует без техники, т.к. современная науку есть экспериментальная наука, а следовательно ее фундаментальные когнитивные возможности принципиально зависят от инструментальных возможностей техногенной инфраструктуры. Возникает двусторонняя положительная обратная связь. Чем больше наука предоставляет свои когнитивные достижения для развития техники, тем больше техника предоставляет свои материально-конструктивные достижения для развития когнитивных возможностей науки.

А техника в современной европейской цивилизации получила такую определяющую роль вследствие особого типа европейской культуры. Во-первых, новоевропейская культура – это культура существующая через земную реальность. Такая культура не может не быть потенциально техногенной. У нее просто нет иного пути. Она вынуждена поставить преобразование материального мира в качестве стратегической линии своего развития. А это путь техногенности. Во-вторых, новоевропейская культура – это культура либерально-эгалитарного процесса, в котором процессы индивидуализации и дифференциации должны компенсироваться процессами микро- и макросоциальной самоорганизации и принудительной организованности. Понятие рыночной экономики лучше всего соединят в себе эту проблематику. А экономическая наука и рыночная идеология появились с появлением идеи о реальности, принудительно организующей агентов рынка в единое целое, с «рукой рынка» А.Смита. Это в сущности идея мира-машины, организующей социальный универсум, дробимый либерально-эгалитарным процессом, в некое целое. Это второй фундаментальный фактор потенциальной техногенности новоевропейской культуры. 

Оба эти фактора остались бы неактуализированными, если бы не соединились с новоевропейской наукой в собственном смысле этого слова. И наоборот, новоевропейская наука не смогла бы стать наукой того типа, которой она сейчас является, если бы она не стала (сознательно или бессознательно) действовать в направлении реализации техногенности, т.е. в направлении стратегии истины новоевропейской культуры. Здесь опять налицо двусторонняя положительная обратная связь. Тип истины новоевропейской научной традиции и тип истины новоевропейской культуры поддерживают и расширяют друг друга, образуя техногенную цивилизацию как особого вида традицию с особым типом истины в качестве когнитивной основы.

 

СОВРЕМЕННАЯ НАУКА И СОВРЕМЕННАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Таким образом, имея в виду положение современной науки в современной цивилизации и степень проникновения науки в плоть современной культуры, нетрудно понять, почему наука была и продолжает оставаться способом решения экзистенциальных, жизненных задач. Во-первых, новоевропейская наука в целом есть экзистенциальный ответ на жизненный вызов новоевропейской культуры. Во-вторых, техногенность и научность современной цивилизации поневоле направляют линии поиска ответов на экзистенциальные проблемы в область науки. Человек, рождающийся по преимуществу в мире науки, становящийся по преимуществу ученым, и мир науки получает как ближайшую область для решения каких-либо своих проблем.

Наука, как и любая другая социально-когнитивная традиция, являясь в целом экзистенциальным ответом на определенные жизненные вызовы, считает ответ сделанным, решения принятыми и считает новую постановку экзистенциальных вопросов неуместной. А если иметь в виду, что современной научной традицией в широком смысле является техногенная цивилизация, что эта цивилизация создает новую плоть мира и передает ее поколениям, входящим в этот мир как почву, в которой они рождаются; если иметь в виду, что техногенная цивилизация, тем не менее, не спасает людей, в ней рождающихся, от неизбежности вставать перед экзистенциальными проблемами, то понятно будет, что сначала входящие поколения будут обращаться за ответом на экзистенциальные вопросы к науке, а потом, когда наука скажет им «не имею отношения», – к другим путям.

Даже более того. Присутствие в массовом сознании современной, «научной» цивилизации представления о том, что наука развивается открытиями имеет то же значение, что и присутствие в массовом сознании современной, либерально-демократической цивилизации представления о том, что общество развивается индивидуальными стремлениями к собственной выгоде.

Такое представление массового сознания даже необходимо для создания рынка близкого к совершенно конкурентному рынку. Понятие совершенно конкурентного рыка в теории современной рыночной экономики означает рыночную ситуацию, при которой каждый из производителей, выходящих на рынок, сам по себе не может регулировать цену товаров. Цену товаров определяет механизм рынка в целом. Для возникновения рынка такого типа требуются условия: 1) каждый из продавцов рынка мал относительно рынка в целом; 2) продукция является однородной; 3) покупатели хорошо информированы о ценах продавцов; 4) продавцы действуют независимо друг от друга; 5) продавцы могут свободно выходить из отрасли и входить в отрасль.

 Но у такого рынка есть оборотная сторона – идеология личной безответственности. Почему? Потому, что совершенно конкурентный рынок задает ситуацию, в которой производители (они же и потребители) предельно разобщены и подчинены рыночному механизму в целом. Для чего это нужно? Для того, чтобы действовала «невидимая рука рынка». Для того, чтобы сбалансированностью рынка в целом руководили рыночные законы в чистом виде. Чтобы на действие этих законов не влияли частные интересы участников рынка. Такой рынок является социальной машиной, берущей на себя ответственность за свою сбалансированность (за целостность себя как социальной системы). Он не предполагает никакой индивидуальной ответственности участников рынка – он просто руководит ими с помощью своих законов. На уровне индивидуальной этики это сопровождается узаконенным эгоизмом: каждый заботится только о себе (о других и рынке в целом заботится не надо). Такой рынок является «машиной общего дела», в которой каждому участнику в отдельности не нужно отвечать за общее дело.

Теперь подробней об «идеологии личной безответственности». Как уже было сказано, она является дополнением «идеологии рыночной экономики». С одной стороны, создается социальная система как машина, которая должна приводит частные интересы к взаимной выгоде. С другой стороны, создается установка на то, что каждый индивид должен преследовать именно свой частный интерес. Такая установка задается именно для тех, кто выступает в роли производителей и потребителей «совершенно конкурентного рынка», – тех, кто по определению такого рынка должен представлять собой массу разобщенных индивидов со сходными интересами. Если их будет мало, или они смогут договариваться между собой, или у них будут слишком разные интересы, то рынок как социальная машина не сможет выполнять свою функцию – приводить частные интересы к взаимной выгоде.

Почему я так подробно объясняю это? Как у уже сказал выше суть современной цивилизации (с точки зрения методологии социально-когнитивных стратегий) в том, что тип истины, которая поддерживается современной цивилизацией, как определенного вида социально-когнитивной традицией, соответствует типу социальности, поддерживаемому современной цивилизацией, – и наоборот. В теории и практике современной рыночной экономики наиболее предметно выражен тип социальности современной цивилизации. Являясь одновременно техногенной (а значит научной) современная цивилизация должна приводить научную истину к истине либерально-демократического типа.

Такое приведение возможно только в том случае, если научная истина сама по себе внутренне имеет потенциал превращения в истину либерально-демократического социума. Есть большие основания к тому, что бы считать это таковым. У европейской науки и либерализма одна цивилизационная генетическая основа. Наиболее яростные идеологи «науки через открытия» (такие как К.Поппер) были одновременно идеологами либерализма. Размывание классической концепции научной истины «социальными» теориями Лакатоса, Куна и Фейерабенда соответствует размыванию классической модели либерализма после Великой депрессии. Социальные теории научной истины ставят научную истину в зависимость от «вненаучных» интересов людей, занимающихся наукой. Точно так же современная экономика и теория цивилизации далека от классического либерализма 20-х гг. ХХ века. Вызовы Великой депрессии, противостояния мировых социальных систем, глобализма заставляют принимать в расчет и ставить на первое место планетарную целостность. Так же и социальные теории научной истины тяготеют к тому, чтобы ставить на первое место не чистоту научной истины, а целостность той социально-когнитивной системы, внутри которой существует научная истина. (В пределе прогресс научной истины совпадает с прогрессом той материально-социально-когнитивной системы, которой является техногенная цивилизация.)

 

ВЫВОДЫ

Итак, надо сделать вывод, что представление о развитии науки через открытия является представлением массового сознания техногенного социума, существующим на правах представления массового сознания либерального социума о развитие социума через стремление к личной выгоде.

Теория рыночной экономики шире и глубже этих массовых представлений. Социальные теории науки тоже шире и глубже этих массовых представлений. Но для «машины цивилизации», которая в своей основе является рыночной машиной и в отношении материального производства, и в отношении производства научной истины, это не имеет принципиального значения. Даже более того, машина цивилизации предполагает наличие у масс именно этих представлений. Считается, именно эти представления создают максимальную инновационную составляющую цивилизации. 

Кроме того, надо сделать вывод, что представление об организационных формах науки существует на правах представления об организационных формах либеральной социальности, без которых она не может существовать. Ни то, ни другое представление не исчерпывает в целом сути цивилизации данного типа.

 


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх