Невостребованность интеллектуальных технологий?
Б.Сазонов. К интервью «ААЗ & ОСА»

версия для печати

 

1.   В тексте интервью участники дискуссии по проблеме исторической роли достижений методологии (de facto, олицетворенной в их достижениях) даны под инициалами. Представим, что мы читаем текст, не догадываясь, сколь уважаемые люди скрыты за ними. Тогда перед нами беседа дух неудачников, страдающих манией величия: каждый сделал великий вклад, создав универсальные мыслительные машины и теоретические модели всего и вся, прошлого и будущего в мире социального. Машины и модели каждого из них, как можно понять, не сильно совпадают, и буде им сойтись в дискуссии, то не было бы «Зрелища грандиознее и ужаснее!». Здесь, однако, их объединила общая судьба – неблагодарность человечества (политиков, ректоров университетов etc), которое никак не хочет принять дары двух гениев.

Ничего не могу сказать о мотивах ректоров, но у меня попавшие в текст интервью фрагменты трудов двух собеседников вызывают лишь острое полемическое чувство. И если бы я не знал, что ААЗ это Александр Александрович Зиновьев, написавший самиздатовскую диссертацию – мало какой документ той эпохи оказал столь сильное влияние на умонастроение ее интеллигенции, и великие «Зияющие высоты» –  равные, полагаю, Свифту и А.И. Солженицину с его «Архипелагом», а ОСА это Олег Сергеевич Анисимов, один из активных деятелей ММК, преданных методологии без остатка, то вряд ли дочитал интервью до конца. Неинтересно – присутствует, извините за выражение, «клиника» при отсутствии какой-либо мысли в рамках поставленного вопроса (мысли в методологическом значении слова, как результат мышления). Однако масштаб этих личностей и, главное, их не декларативная, и а фактическая  причастности к определенному методологическому направлению заставляет со всей серьезностью отнестись к этой «клинике».

 

2.   Первое и главное диагностическое заключение – ММК-методология перестала воспроизводиться, поскольку (перестает воспроизводиться как только) теряется перманентный процесс рефлексивного самоопределения и признание того, что результаты моей деятельности есть продукт моей деятельности.

Когда у инженера-авиатора на заре воздухоплаванья не взлетал аппарат, он не клял окружающий мир, а начинал думать и делал все по-новой. Одно из достижений ММК-методологии, как мне кажется, в том что, в отличие от традиционной гуманитарии, она этот инженерный подход освоила и превратила в способ и норму своей деятельности.

В ситуации, с которой столкнулась методология и которую намеревались было прояснить собеседники, есть о чем подумать и что переделывать.

 

Первое относится к священной корове методологии – мышлению. ММК, особенно на первых этапах, оставался на позициях французского рационализма эпохи Великой революции, хотя уже немецкие романтики, критически оценивая события, в противовес выдвинули концепцию (национального) духа и культуры как не сводимых к рацио. Французскую традицию воспринял марксизм советского разлива (за неверную мысль стреляли), а заодно и ММК – ставя во главу угла методы мышления, способные дать новую теорию новой социальной действительности. (Проект, выдвинутый и реализованный А.А. Зиновьевым). Впоследствии гегемония мышления в какой-то мере была преодолена в концепции мыследеятельности, а в идее «Универсума Деятельности»  и вовсе не звучала. Но реально «гордыня» мышления (а методологов как мыслящей элиты) сохраняется: в схеме мыследеятельности мышление, хотя бы графически, все же оказывается сверху!

Грубо и зримо перестройка доказала тезис Ульдалля: мышление встречается так же редко, как и танцы лошадей (что любил повторять ГП) и столь же мало кому нужно (ГП это, как правило, опускал). В ходе перестройки верх взяли низменные интересы и грубая сила, вступив в противоречие с доктриной Методологии. Похоже, что для адептов доктрины даже не встал вопрос, а для кого это хуже.

Проблема мышления с той или иной периодичностью ставилась в ММК заново несколько раз, притом что были намечены радикальные повороты в ее трактовке: при переходе к деятельностному подходу, в связи с освоением методологией новых типов деятельности, а также решением задач воспроизводства самой методологии. Вопрос в том, каким образом сегодня мы ставим или должны ставить эту проблему (а не декларировать ее, фактически, закрытие), в каких контекстах или, как любят говорить некоторые, в каких рамках.

 

Второе касается отношения мышления и управления. Сильные мира сего и допускают, возможно, существование некоего мышления в далекой от них науке до тех пор, пока она отвечает их интересам. (Шведская королева, слушающая Декарта из любви к истине, оказалась лишь юношеским эпизодом в жизни науки). Возможно, именно с мышлением они принуждены иметь дело, когда прибегают к услугам понятийно обустроенного права ради большей устойчивости собственного места, насаждения общественного порядка иными средствами, нежели прямое насилие (вещь, известная еще марксизму и повторенная К. Мангеймом). Если же в остальном эта субстанция остается чуждой для управленческого клана, то странным выглядит само предложение О.С. Анисимова нашему президенту – заняться в первые годы своего правления тем, чтобы «создать структуру и инфраструктуру стратегического мышления и проектирования»

Слабое понимание управленческих (административно-управленческих) процессов ММК-методологами обусловлено во многом тем, что в силу политических и нравственных причин они не шли на контакт с советской системой управления. Значительно свободнее они чувствовали себя в сфере мифологического управления общественным прогрессом. Поэтому, получив в новое время вход в верхние эшелоны власти, они либо выступили в качестве гуру этого общественного прогресса, потребовав от управленца приобщения к методологической мыслительной культуре, обещая развернуть ее «инфраструктуру», а заодно вменяя грандиозные социальные конструкции как якобы продукт методологического мышления, либо подрядились на роль умного еврея при губернаторе, используя интеллектуальный потенциал, накопленный в ММК, но не организуя свою деятельность в качестве эмпирической базы для развития методологии (не воспроизводя ее, выбросив, как было сказано, процедуры рефлексивного, в том числе мыслительного  самоопределения).

Полагаю, что неадекватность первой позиции реальной ситуации деятельности и неметодологичность второй, а, следовательно, случайность, конъюнктурность и неосновательность предлагаемых решений, привели к ситуации, когда в определенных широких кругах, как справедливо заметил Олег Сергеевич, не могут слышать слово «методолог». 

 

3.   Выход из этой непростой ситуации для тех, кто связывает свою судьбу с методологией, я вижу один – не (только) отыскивать в трудах ГП или собственных решения всех и всяческих проблем, меряясь размерами с другими великими, а двигаться в методологической манере дальше, опираясь на свою историю. Но для этого приходится ставить и разрешать проблему воспроизводства методологии в новой ситуации. Воспроизводство не значит повторение той, старой деятельности. Эту тему я начал обсуждать в том числе на последних, Х Чтениях памяти ГП. Здесь лишь отмечу, что воспроизводство в методологическом стиле включает проблематизацию сделанного и продолжение систематической эмпирической работы, вне которой методология, в отличие от той же философии, невозможна.

Основной эмпирической площадкой на сегодня я считаю управление в социальных системах. Идея не новая, поскольку все более или менее успешные члены методологического движения толкутся на этой площадке – зауженой, правда, до административно-политического управления. Вопрос в том, что они при этом делают, в частности, является ли она для них эмпирической. Главная, с моей точки зрения, проблема методологов в этой работе – сохранение позиции «С методологической точки зрения»: в аналитике и критике сложившейся многофигурной управленческой действительности (где помимо чиновника присутствуют консультант, эксперт, советник и, сбоку, исследователь), в конструировании моделей управления, которые прежде всего осваиваются собственной деятельностью и через нее транслируются вовне. При этом здесь огромное поле для конструктивной работы, основанной на предшествующих методологических разработках по проектированию и программированию, связанных через ОДИ. Такая конструктивная работа не сводится к сумме технологий, а имеет также (должна иметь в силу изначальной социальной ориентированности методологии) онтологическую социальную составляющую. Если в исходной точке методология в качестве такой онтологической  сущности принимала «мышление», то для меня сегодня это связано с процессами субъективации управленческой деятельности.

Эта площадка, опять же, с моей точки зрения, ущербна без захвата процессов, связанных с IT (ICT). Схемы формального описания деятельности в этих системах в важных местах перекликаются со схемами ММК (сравни методы схематизации в IDEF и схемы актов деятельности). Однако наша добровольная изоляция в свое время от процессов «автоматизации деятельности» оставила нас в плоскости абстрактных рассуждений и исторических реконструкций на базе вавилонской математики, тогда как  работы по «формализации», включенные в реальные деятельностные контексты без большой методологизации и весьма ущербные с этой точки зрения, оказались востребованными и, как ни странно, продуктивными. Это наша ошибка, которая нуждается в том числе в анализе и в переопределении методологии. Без этого анализа вряд ли можно сегодня продолжать работу по методологической схематизации-формализации, которой – заслужено, с моей точки зрения – гордится методологическое сообщество и Олег Сергеевич, в частности.      

«Мышление» (понятие, конструкция мышления) с этой точки зрения остается внутренней, инструментальной проблемой методологии. Я не хочу сказать, что искомое и конструируемое методологами «мышление» не должно выходить за пределы методологического сообщества, что не нужно выстраивать определенные коммуникативные отношения и понятийно-онтологические конструкции, выраженные в том числе в определенных «знаковых формах» (предмет безмерной любви О.С. Анисимова). Я не призываю зачеркнуть те «инженерные находки», которые получены поколениями методологов – если аппарат не поднимается над землей выше метра, это не значит, что у него надо оторвать крылья и выкинуть мотор. Более того, я вижу, что могут быть развиты общественные системы, в которых роль мышления, оспособленного методологическими находками, действительно многократно усилится. Я лишь полагаю, что созданные на сегодня конструкции остро недостаточны – для методологии, а тем более для внешнего употребления.

В связи со сказанным, представляется крайне сомнительным предложение собеседников внедрить методологию посредством учебного заведения по специальности «методология», в основание которой лягут имеющиеся модели и техники мышления. Не говоря уже о том, что методология с самого начала проблематизировала традиционную систему преподавания, но так и не построила другой модели. Образовательная  должна оставаться другой важной эмпирической площадкой для методологии. Точнее, стать ею, поскольку отдельные методологизированные наработки в этой области не ассимилированы корпусом методологии.

 


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх