Невостребованность интеллектуальных технологий?
В.Розин. Комментарий к комментариям

версия для печати

 

Обсуждение на сайте «Методология в России» беседы Александра Зиновьева с Олегом Анисимовым было настолько интересным, что я не удержался от еще одного комментария.

На первый взгляд, может показаться, что мы плохо относимся к Зиновьеву и Анисимову, обвиняя их бог знает в чем. Вот и во втором комментарии Д.Реута звучит не только «обида за державу», но и за Александра Александровича. Но это не так, мы относимся к ним нормально. Почему же тогда мало кто удержался от того, чтобы не поиронизировать над известными в методологическом сообществе ветеранами (особенно в этом отношении преуспел Борис Сазонов, пошутивший, что интервью выглядит как «беседа двух неудачников, страдающих манией величия»)? Все дело в том, что, с одной стороны, с легкой руки Учителя создан миф Зиновьева, в который последний никак не укладывается, с другой – Александр Александрович в отношении к методологам ведет себя неоднозначно, амбивалентно.

Все мы слышали от Георгия Петровича о том, что именно Зиновьев стоит у истоков движения “диалектических станковистов”. Правда, создателем ММК Щедровицкий считал самого себя, а не Зиновьева. Да и значение идей Зиновьева Щедровицкий относил только к становлению «содержательно-генетической логики», в дальнейшем же, наоборот, подчеркивал, что Зиновьев изменил собственным принципам и подходу, переключившись на математическую логику. А по поводу учительства Щедровицкий говорил достаточно неопределенно. Примерно о том же в интервью журналу “Личность. Культура. Общество” (2001. Т. III. Вып. 4) сообщает и сам Зиновьев: “Дело в том, что потом, конечно, - наши пути разошлись... С таким человеком, как Ильенков, хотя мы с ним дружили, мы были глубинные враги. А что касается Грушина, Мамардашвили и Щедровицкого, то все они не могли продолжать дальнейшую работу со мной, поскольку у них не было для этого способностей и желания” (стр. 292).

В. Головняк и А. Зинченко, как мы помним, приводят на этот счет не менее яркие высказывания Александра Александровича. Все что мне, пишет первый, доводилось читать у Зиновьева о Г.П. «было или ругательно, или иронично, или пренебрежительно». «Щедровицкий разрабатывал, - сказал Зиновьев на вопрос Саши, - один маленький раздел из моей кандидатской диссертации. Но был при этом крайне ленив и неработоспособен, поэтому ничего путного сделать не сумел».

Вспоминаю, что мне, студенту второго курса (как потом выяснилось – для проверки стойкости и способностей) Г.П. уже в первый год знакомства дал читать кандидатскую диссертацию Зиновьева. В самом деле, диссертация очень содержательная и значимая, в частности, с точки зрения задачи и принципов исследования мышления. Тем не менее, как я отмечал в своих работах, представители ММК не взяли проанализированную Зиновьевым сложную стратегию марксового “восхождения от абстрактного к конкретному”, а сформировали собственный метод анализа мышления, опирающийся на образцы естественных наук и псевдогенетическую реконструкцию развивающегося мышления. Кстати, и сам Зиновьев в дальнейшем реализовал не проанализированную им марксову стратегию, а подход, основанный на идеях логики, понимаемой как нормы языка, и научного метода почти по бэконовскому образцу.

Кажется, будь тогда последовательным, не имей с последышами Щедровицкого никаких дел. Но нет, Зиновьев периодически дает нам интервью и даже благосклонно позволяет считать его одним из отцов методологии. Одновременно, при случае крепко лягает своего бывшего ученика (правда, не только его). В такой ситуации развенчание мифа Зиновьева – вполне осмысленное занятие.

Но и по отношению к Олегу Анисимову хотелось бы выработать более твердую и ясную позицию. Не секрет, что его работы многими методологами оцениваются как формалистические, что написанные им тома (одно исследование Гегеля чего стоит) понять практически невозможно (честно скажу, я пытался, но безуспешно). «На мой взгляд, - читаем в комментариях Зинченко, - Анисимов методологический опыт выхолостил трудолюбиво, окончательно, бесповоротно». Тем не менее, Анисимов – всеми уважаемый методолог, его семинары и работы анонсируются в «Кентавре» и на методологических сайтах. Я прекрасно понимаю, что и по поводу моей фигуры кто-то (Лев Щедровицкий, Александр Субботин и др.) может повторить все сказанное. Тем не менее, проблема остается. Есть и еще одна.

Оба собеседника, очевидно, ощущают себя мыслителями, владеющими истиной, они знают, как обстоит дело на самом деле. Поэтому Зиновьев и Анисимов буквально вещают, указывают, где свет в конце туннеля. Но подобная «натуралистическая» позиция сегодня выглядит архаической, несовременной. Никто из нас не знает истину, да ее и нет в обычном понимании; современная реальность множественна и во многом неопределенная.

Так вот, в принципе, мы хорошо относимся к Зиновьеву и Анисимову, но пытаемся выработать по отношению к ним позицию, которая бы устраивала нас самих. В это отношение, конечно, входит и такой момент как выработка мыслителем адекватной социальной и личностной позиции. Понятно, что Сократовское стояние перед лицом смерти и вечности мало кому доступно. Но все же ряд комментаторов пытались сказать, что стремление Зиновьева и Анисимова к успеху (или славе) заводит в тупик, что занятие методологией ближе к эзотерическому образу жизни и почти никогда не сопровождается публичными рукоплесканиями.

Есть тут, конечно, и трудная, неудобная сторона современной социальной действительности: научная коммуникация или разрушена или формализирована (ритуализирована), навыка творческого одиночества у нас мало, эпоха грандиозных свершений второй половины прошлого века (овладение космосом, построение справедливого общества благосостояния, постижение социальных законов и прочее) канула в лету. В результате приходится жить «малыми делами», отталкиваться, прежде всего, от себя, и вдобавок постоянно сталкиваться с фактами непонимания. Здесь я вполне могу понять Александра Александровича и Олега Анисимова. Бьешься как рыба об лед, ценой неимоверных усилий, наконец, прорвался к подлинной реальности, а тебя хотя и слушают, кивают головами, но не понимают и не принимают, а вместо этого говорят какие-то глупости. А ведь все так очевидно, – достаточно взять и правильно применить...

Но так ли все это, можем ли мы единолично поймать за хвост синюю жар-птицу? Может быть, эпоха гениев и титанов мысли безвозвратно ушла, давно закончилась и условием постижения действительности является коллективная работа и мысль, выслушивание мнений, противоположных твоим, неоднократное преодоление самого себя, своих столь очевидных и любимых представлений? Вообще, вероятно, каждое интеллектуальное сообщество должно найти приемлемый для себя способ жизни, позволяющий выстаивать во времени. Посетив недавно по приглашению Михаила Лайтмана каббалистический центр в Тель-Авиве, я увидел удивительное эзотерическое сообщество, которые вместе постигают Каббалу (веря, что в результате они уже в этой жизни, а не через 6000 лет, достигнут Творца и преодолеют свой эгоизм), вместе проводят досуг и праздники, возделывают виноградники, и при этом в обычной жизни и на работе мало чем отличаются от остальных израильтян. Но этот образ жизни, сообразил я, годится совсем не для всех. Нужно ощущать иудаизм своим, нетерпеливо стремиться обрести спасение и попасть в избранные, принимать на веру слова «рава», не копаться в противоречиях каббалистического учения.

Кто хоть однажды прикоснулся к жизни методологического сообщества, возглавляемого Щедровицким, тоже помнит удивительное ощущение перспективы, наполненности и осмысленности бытия. Сегодня многие из нас, вероятно, испытывают ностальгию по тем временам. Но чего нет, того нет. Проблема в другом – каким может быть сегодня совместное бытие методологов, и может ли оно быть вообще? Я согласен с мнением комментаторов, что методологическая концепция, если только она методологическая, должна содержать условия своей собственной применимости. Но это в идеале. Реально же бывает по-всякому. Стоит обратить внимание на другое. Есть концепции, идущие от Платона (а дальше Августин, Декарт, Кант, Хайдеггер, Мамардашвили), в которых указано, как жить и спасаться самому мыслителю. Но есть и другие концепции, трактующие мир и бытие, безотносительно к задачам спасения творцов этих концепций. Вопрос, должна ли методология содержать условия, помогающие методологу выстаивать в этой жизни и спасаться, указывающие ему путь?

Столь единодушный интерес к беседе Зиновьва и Анисимова, я думаю, объясняется и тем, что это был удобный повод еще раз обсудить судьбу методологии, не соглашаясь с той ролью, которую ей приписали наши аксакалы. Здесь у комментаторов прозвучали две важные мысли. Одна завуалированная: если правильно понимать, что такое методология, и снять претензии на глобальное социальное действие (спасение России), то в силу того, что реальное значение методологии в нашей культуре постоянно возрастает, методологи сегодня вполне востребованы в самых разных областях общественной деятельности (А.Зинченко, В. Розин и др.). Вторая, четко выраженная Борисом Сазоновым (и я ее изо всех сил поддерживаю), состоит в том, что в настоящее время методология должна устанавливаться заново. Нужно работать, говорит Сазонов, на «воспроизводство методологии в новой ситуации». Несколько иначе, в хайдеггеровской манере, сказал бы Андрей Пузырей: методология, если она хочет соответствовать вызовам времени, должна «устанавливается в месте, которое устанавливается ходом этого установления», при этом методология имеет шанс «родиться заново», «вторым рождением».

Что же мешает сегодня методологии родиться вторым рождением? Как ни странно, (и здесь я высказываю свое убеждение) – неправильно понятая традиция. Никто не возражает против школы Щедровицкого, и задача его адептов нести и распространять идеи Г.П.. Но школа Щедровицкого – это только одно из направлений методологии. Кроме этого, есть еще и отдельные методологи, и разные методологические группы, и методологическое движение. Сегодня объективно получилось так, что консолидировалась группа методологов (не буду называть их имена, все их и так знают), которые понимают методологию только в духе определенных идей Щедровицкого, открывая бешеный огонь против всякого, посягающего, с их точки зрения, на чистоту учения (чего стоит сам призыв объявлять кого-то «врагами методологии» или «хамами» - в голове не укладывается!). У Георгия Петровича же, как известно, были очень разные идеи. Например, естественнонаучный, социотехнический и системно-структурный подходы, а также теоретико-деятельностная онтология, на мой взгляд, сегодня могут рассматриваться только как соответствующий своему времени и ограниченный дискурс. Но сама концепция методологии, идеи и методы распредмечивания, псевдогенетической реконструкции, схематизации, прагматической эпистемологии и много других – вполне плодотворны и сегодня. Мне показалось (и это меня, естественно, порадовало), что общая направленность комментарий исходила из желания обновления методологии.

Но что нужно делать, чтобы методология родилась вторым рождением? Может быть, вернуться к обсуждению первых двух методологических программ и осмыслить реальный опыт методологической работы? На мой взгляд, реально методолог в особых ситуациях интеллектуального кризиса анализирует сложившиеся структуры мысли и деятельности и намечает новые. При этом он использует, с одной стороны, результаты изучения мышления и деятельности, с другой – свой собственный продвинутый опыт мышления и деятельности. Он определенным образом концептуализирует свою работу (нормирование других, кооперация с ними, коммуникация, проектирование, конституирование и пр.). Установиться в методологии заново, вероятно, означает продумать и определиться в рамках современности во всех этих видах работ, ответить на вопросы, с какой целью они ведутся, в чем их особенности, каковы их контексты и границы.

Устанавливаясь заново, методология не может не артикулировать разные свои направления и парадигмы, не позиционировать себя в отношении философии, гуманитарных и социальных наук. Если уж во второй половине ХХ столетия методология (в частности, благодаря усилиям Щедровицкого) обособилась от философии, то она вынуждена обсуждать, чем различаются философский и методологический подходы, какова их специфика. В то же время методология, на мой взгляд, остается философски ориентированной дисциплиной и может быть эффективной только в творческом сотрудничестве и диалоге с современной философией. Методологическая культура заключается и в том, чтобы на равных мыслить и полемизировать с современными философами.

Я абсолютно уверен, что методология является гуманитарно ориентированной дисциплиной. Кстати, это убеждение я в период ученичества вынес именно из своего общения с Георгием Петровичем. Он показал мне, как работать с текстами, как быть современным, организуя «гуманитарный скандал», позиционируя себя в отношении других участников дискурса, приобщил к семиотике и герменевтике. В оппозиции к Щедровицкому, в частности, его пониманию деятельности и культуры, я выстраивал и собственный гуманитарный вариант методологии. Поскольку современная культура в целом сдвигается в гуманитарном направлении, методология не только не должна здесь отставать, но, напротив, опережать события, прокладывая возможные тропинки и дороги для гуманитарных исследований и практик.

Меня очень порадовали комментарии Геннадия Копылова и Бориса Сазонова, затрагивающие отношение методологии к социальным наукам и понимание природы этих дисциплин. Зиновьев и Анисимов берутся, как методологи, направлять социологию и политологию. В уже цитированном интервью Зиновьев называет себя ученым, логиком и, на чем он особенно настаивает, социологом. “Я изначально был социологом, даже еще не имея достаточного образования, выступая просто как заинтересованный человек, “интуитивный социолог”. И остался социологом до сих пор. А остальное (скажем логика и методология) появилось потом как средство решения поставленных задач” (стр. 309). “Посмотрите, я логик и социолог, причем логик – дай Бог всякому” (320). Если социологию, говорит Зиновьев, “построить по-настоящему научно, то есть с учетом требований логики и методологии науки в моем понимании, то общая социология станет точной наукой. И социологическое прогнозирование станет таким же точным, как посылка космических кораблей” (стр. 318). Однако научное сообщество почему-то считает Зиновьева только логиком, не воспринимая серьезно его социологические штудии и открытые им социологические законы (не воспринимаются серьезно и работы Олега Анисимова в области социального управления).

Копылов точно уловил ахиллесову пяту дискурса Зиновьева – понимание социальности и ее законов по аналогии с законами первой природы. Ему вторит и Марк Рац. «Для моего уха, - пишет он, - разговоры о претендующих на всеобщность теориях естественнонаучного типа и «точных прогнозах» применительно к обществу звучат как абсолютно антиметодологические». К этому добавлю следующее. С одной стороны, Зиновьев вроде бы признает значение методологии социальных наук. С другой - он сам подрывает доверие к своим социальным теориям, утверждая, что и не нужно никакой особой методологии, а главное это прямо прорваться к социологическим законам. “Тайна, - пишет с пафосом Зиновьев, - в нашей способности открывать социальные законы, наблюдая очевидные, очень простые вещи. Ум требуется для того, чтобы обнаружить роль этих простых вещей и привести это в систему... Все основные идеи, касающиеся современного состояния мира, и Запада, и России и касающиеся будущего, можно построить ясным, простым языком... Информация, факты буквально под ногами, только умей увидеть это, умей увидеть, что на самом деле миром управляют не какие-то социологические титаны, а ничтожества» (стр. 313, 314, 315). Кроме того, как-то слабо веришь Зиновьеву, осмысляя установленные им социологические законы. Например: “если у социального индивида есть потребность совершить какое-то действие, связанное с нарушением норм права и морали, и если он убежден в том, что он останется неразоблаченным, он это действие совершает” или “с разгромом русского коммунизма Россия навечно утратила перспективу стать великой, ведущей державой “ (стр. 312, 315). Первый “закон” – простое наблюдение, которое подведено под индуктивное обобщение, второй – не на чем не основанное убеждение самого Зиновьева.

Я согласен с Сазоновым, что одной из задач современной методологии должно стать методологическое обеспечение сферы социального управления («управление в социальных системах»). Но вот вопрос: готовы ли методологи решать эту задачу? Саша Зинченко уверен, что готовы, и демонстрирует это на опыте своей работы. А я (и, по-моему, Рац) не уверен, и вот почему. Методология в варианте ММК никогда серьезно не занималась социальными науками и практиками (не было разработок «среднего уровня»). На этот момент, в частности, неоднократно обращал внимание Сергей Попов. Созданные в ней схемы и методы вырабатывались на материале естественных наук, инженерного проектирования, инновационного, в значительной степени неудачного опыта 1970-80 годов. Чтобы установится заново, методология должна серьезно заняться социальными науками и практиками, подвергнуть их анализу и критике, выработать схемы и методы, пригодные для этих целей. Некоторый опыт в этом отношении, конечно, имеется (ОДИ, работы Попова и Раца, исследования права и власти, методология «примирительного правосудия» и ряд других), но все это явно недостаточно, и сделано в старых стратегиях.

Напоследок, хотелось бы понять, какие тексты и жанры оказываются столь заразительными и провокационными в хорошем смысле, что вызывают бурный отклик участников. Я сам вряд ли бы поместил указанную беседу на сайте, считая ее неинтересной. Но у Копылова хорошее чутье, и он оказался прав.

 


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх